обнаруживает, что окружающие предметы все еще насыщены его тоской, то ему не остается ничего другого, как грустно над собой подтрунивать и мысленно измерять пройденный путь.
Весьма скоро он стал ругать себя за глупость, за то, что по привычке форсировал этапы своей победы. Первый поцелуй он сорвал, застав Элен врасплох. Впоследствии она переживала, но, конечно же, не потому, что позволила ему такую вольность, а потому что та доставила ей неожиданное удовольствие. Он должен был бы из деликатности продержаться некоторое время на этом уровне, по кодекс флирта подталкивал его к овладению новыми рубежами. В то же время ему не хотелось пропустить ни одного эпизода вестерна, на который он ее привел. А желание скрыть от нее, что он самым пошлым образом увлечен фильмом, заставляло его усиливать натиски. Жест собственной руки, скользнувшей вверх по ее ноге, почти до паха, тотчас показался вульгарным и отвратительным даже ему самому. Он легко провел этот маневр, воспользовавшись тем, что Элен и не думала остерегаться, но в последний момент ей все-таки удалось схватить его за запястье и высвободиться. Банальность места, традиционно привлекающего к себе внимание начинающих влюбленных, еще больше усугубляла его промашку. С тревогой ожидал он момента, когда зажжется свет и им придется взглянуть друг другу в глаза. Но ничего не отразилось на лице Элен. Он с удивлением обнаружил, как ласково она протягивает ему свою руку, ту самую, которая в темноте столь решительно призвала его к порядку.
Желание, испытываемое им при виде ног Элен, исчезло, едва он попытался утолить его ласками. Колдовской эффект чулок и туфель, этих самых явных символов эротической мифологии, от прикосновений пропадает. Поначалу его опьяняло также ее мельком увиденное белье: для руки, увы, преодолевать все эти неудобные складки оказалось занятием не из легких. В тот же вечер он увидел Софи, поднимавшуюся перед ним по лестнице. Он понаблюдал некоторое время за движением ее слегка покачивающихся при ходьбе маленьких ягодиц, потом окликнул ее. Он честно рассказал ей о своем первом свидании с Элен, и она без удивления приняла к сведению обнаружившуюся у него и столь несвойственную ей самой щепетильность. Не удивилась она и тому, что несколько дней спустя он снова позвал ее к себе. Один-два лукавых намека, прозвучавших ночью в ее словах в минуты отдыха, его больно кольнули, но на его желании никак не отразились. А утром он порадовался тому, что в момент их поспешного расставания скобка закрылась без выяснения их дальнейших взаимоотношений.
III
Поскольку поездки Дени, особенно зимой, причиняли ей сильное беспокойство и поскольку она с трудом переносила неодобрительное молчание родителей, когда она возвращалась домой после проведенной в Париже ночи, Элен добилась, чтобы они сняли ей комнату в Париже. Деруссо, правда, потребовали, чтобы комната эта находилась в чьей-нибудь квартире, дабы, пребывая в поле зрения хозяйки, она была бы вынуждена вести себя прилично. Элен поселилась около Художественной школы, несомненно, ради удобства, но также и потому, что не хотела посягать на независимость Дени. И все же, несмотря на то, что их отделяли теперь друг от друга лишь несколько улиц, Дени оказался во власти противоречивых чувств. Его самолюбию и его нежности к Элен льстило, что она решилась на подобную предбрачную жизнь вопреки воле родителей, но в то же время он боялся, что ему самому придется ответить на это какими-то новыми обязательствами. Он также понимал, что, идя наперекор воле родителей, Элен избрала далеко не лучший путь для их вступления в брак. Сейчас она искренне решила порвать с привычками своего окружения, но удастся ли ей выдержать, когда стадия бунта останется позади, не станет ли она потом упрекать Дени в том, что он коварно заставил ее отречься от какой-то неотъемлемой части ее самой?
Придя к ней в гости, он воочию убедился в том, насколько мало ее инициатива способствовала прогрессу в их отношениях. Медоточивая старая дева, вызвавшаяся напоить Дени чаем, как бы придавая официальный статус его визиту и заранее предостерегая его против нелегального вторжения, показалась ему еще большим препятствием, чем г-н и г-жа Деруссо, враждебность которых, по крайней мере, вынуждала их хранить сдержанность и молчание. В К он два или три раза побывал в спальне Элен — ровно столько времени, сколько ей требовалось, чтобы взять какую-нибудь одежду или книги. Безукоризненно заправленная постель, строго по линиям паркета уложенные коврики, маленькие кретоновые сборки на занавесках и на этажерках — все говорило о том, что здесь не живут, и ему трудно было представить Элен вскочившей с кровати в утреннем хаосе разбросанных повсюду предметов. Размышляя о том, что подобная безупречная обстановка окружает ее уже двадцать лет, он еще более радовался тому, как она, словно в каком-то счастливом забытьи, отдается ему, не боясь смять простыни. Однако, сравнивая ее комнату благовоспитанной девицы со своим убогим логовом, где она отбрасывала прочь всякую стыдливость, он испытывал невероятные затруднения, пытаясь представить себе их будущую супружескую спальню, где ей было бы суждено, не поступаясь собой, удовлетворять желания своего достигшего зрелости тела. Ее парижская комната, хотя и была выдержана совершенно в ином стиле, тем не менее оставляла у него такое же впечатление, как и комната в родительском доме. Английская мебель выстроилась в ней, как на парад, а когда во время его визита Элен случалось переставлять находящиеся там предметы, то порядок совсем не нарушался; если она перекладывала с одного места на другое щетку или пепельницу, то казалось, что она их не только не тревожит, а, напротив, выявляет их изначальное место.
Тщетность попыток Элен обрести самостоятельность стала очевидной, когда Дени, вместо того чтобы нанести ей второй визит, предпочел дожидаться ее у входа в здание. Так что их совместная жизнь продолжала оставаться столь же неровной и фальшивой, как и прежде. Опасаясь упасть в глазах своей хозяйки, Элен не осмеливалась отсутствовать более суток, словно одну ночь, проведенную вне дома, можно было отнести на счет научных бдений у друзей, объяснить опозданием на последний поезд метро, а две-три ночи уже свидетельствовали о явном разврате. Как-то раз она отправилась к родителям на весь уикэнд, и Дени посоветовал ей воспользоваться подобного рода обязанностями, чтобы под их прикрытием отлучаться на более долгие сроки: однако, не желая лгать либо опасаясь, что хозяйка напишет отцу письмо, она не стала прибегать к такого рода уловкам. Короче, если Дени ради того, чтобы отделаться от мучивших его страхов, хотел бы уже сейчас вкусить
