«Ну, а может быть, все-таки самоубийство, — размышлял Карелла. — Может быть, вошли в квартиру, разделись, ясе с себя сняв, нет… не все. Оба остались в трусах, /(умали, что неприлично, если их найдут мертвыми и голыми. Уж, по крайней мере, не совсем голыми. Сняли кое-какую одежду, сняли очень аккуратно, и так же аккуратно сложили и повесили. Двое очень аккуратных людей. Уж, конечно, они не хотели, чтобы их нашли совсем обнаженными, конечно, нет. Поэтому оставили нижнее белье ради приличия. О господи, как мне до смерти надоело это проклятое дело, как я ужасно устал каждый раз видеть одно и то же за той проклятой дверью, за которой скрывается убийство. Как я устал. Почему они не могут сохранить ее? Зачем они выставляют себя напоказ всем, как бедные, жалкие, Хсмятенные существа, которые так и не овладели искусством жить вместе? Зачем обязательно показывать всему миру и друг другу, что единственное, на что они способны, — это умереть вместе! Не впутывайте сюда газ и взрыв, не заливайте все кровью, оставьте свою проклятую личную жизнь себе. Пусть она будет личной?!»
Он опять остановился перед светофором и на минуту закрыл глаза. Когда снова открыл их, ум его четко заработал, и опять он детектив второго класса, Стефан Луис Карелла, полицейский знак номер 714 56 32.
Томми получил квартиру.
Они пошли туда с двумя бутылками виски.
Они напечатали предсмертную записку.
Они включили газ.
Они сняли с себя почти всю одежду.
Они пытались напиться, пытались заниматься любовью.
Газ одолел их, прежде чем они смогли сделать и то, и другое.
Они умерли.
— И все-таки, — сказал он вслух. — Это, черт возьми, не самоубийство. — Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть. И уже про себя повторил: «Это не самоубийство». Он кивнул в подтверждение своих мыслей в полутьме закрытой машины. «Это никакое не самоубийство. Я хочу выяснить, не был ли застрахован Томми Барлоу», — решил он, резко повернул налево и поехал к дому Барлоу, в котором тот жил когда-то со своим братом Амосом.
Дом был темным и пустым, когда он подъехал и остановился напротив, у обочины. Ему это показалось странным, потому что Барлоу сказал, что бывает дома каждый вечер после работы в шесть. Было уже полседьмого, а дом казался безжизненным и заброшенным. Он вышел из машины. На улице было тихо, и память внезапно вернула его к болезненным, но приятным воспоминаниям об улице своего детства, на которой никогда никого не было перед ужином. Он увидел мальчика, направляющегося к дому своего отца, услышал голос матери из окна второго этажа: «Стив! Ужинать!» Себя самого, улыбающегося, степенно кивающего матери. Апрель. Скоро раскроются почки на деревьях: Весь мир оживет. Однажды он видел, как кошка попала под машину, как разбросало по канаве все ее внутренности. Он в ужасе отвернулся. Апрель и распускаются почки на деревьях. Апрель и мертвая кошка в канаве. Шерсть, перемешавшаяся с кровью, и запах весны, зелени, жизни вокруг.
Улица, где жил Барлоу, была тиха. Из соседнего квартала до Кареллы донеслись звуки колокольчика машины, торгующей мороженым. «Слишком рано, — решил он. — Надо объезжать улицы после ужина, слишком рано». Лужайка перед домом Барлоу уже зазеленела, трава была мокрой. Внезапно ему захотелось опуститься вниз и дотронуться до нее. С улицы послышался шум автомобиля, въезжающего в квартал. Он прошел к дому по главной дорожке и позвонил. Услышал бой часов где-то в глубине, в тиши дома. На улице кто-то стукнул дверцей машины. Он вздохнул, позвонил в третий раз, стал ждать.
Спустившись со ступеней, отошел несколько шагов от дома и взглянул на окна второго этажа. Он подумал, что Барлоу мог сразу же, вернувшись с работы, пройти и ванную комнату. И он прошел вдоль стены дома, стал искать наверху освещенное окно ванной. Он шел по бетонной полосе подъездной дорожки к гаражу, находящемуся з? домом. Справа начиналась живая изгородь, ведущая к забору соседнего дома. Он прошел до самого конца дорожки, вглядываясь в окна. Света не было ни и одном из них. Философски пожав плечами, он направился назад к своей машине. Теперь живая изгородь была у него слева, закрывая улицу, как естественный щит, скрывающий двор. Когда он проходил мимо изгороди, на него напали. Удар был внезапный, но точный, нанесен Опытной рукой. Он знал, что это не кулак, а какой-то 'Шинный, твердый предмет. У него особенно не было времени на размышления, так как удар пришелся по глазам и переносице, и он закачался, прислонившись к изгороди. И когда кто-то накинулся на него, отбросил за изгородь, и пока он пытался одной рукой защитить лицо, другой цостать револьвер, его ударили еще раз. В вечернем воздухе послышался свистящий звук, такой бывает, когда размаивают рапирой или палкой, или бейсбольной битой. Удар Пришелся по плечу, затем второй, третий, и опять донесся разрезающий воздух свист, и он почувствовал резкую боль в левом плече, а правая рука внезапно повисла как плеть. Он выронил пистолет. Конец какого-то орудия впился ему в живот как таран и затем чем-то острым опять били его по лицу до онемения. Ему удалось резко нанести удар левой рукой в темноту — глаза заливала кровь, ужасно болел нос, и вдруг почувствовал, что его кулак достиг цели. Кто-то истошно закричал, а затем стал убегать от него, громко стуча ботинками по бетонной дорожке. Карелла без сил прислонился к изгороди. Он слышал, как на улице кто-то захлопнул дверь машины, завел двигатель, как завизжали шины, когда машина отъезжала от обочины. «Посмотреть бы номера», — подумал он. С трудом он обошел изгородь с другой стороны, но машина с визгом пронеслась мимо. Он не увидел номера. Вместо этого он рухнул лицом вниз.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
ГЛАВА XI
В тот вечер они встретили Амоса Барлоу в десять часов, когда он возвращался к себе домой в Риверхед. К тому времени Кареллу уже отвезли в больницу, где дежуривший врач обработал его раны и, игнорируя протесты, потребовал, чтобы он остался на ночь.
Казалось, присутствие полицейских удивило Барлоу. Никто из сопровождающих его офицеров не объяснил, почему детективы восемьдесят седьмого участка хотели его допросить. Он послушно последовал за двумя полицейскими, очевидно, полагая, что прояснились какие-то детали дела его брата.
Коттон Хейвз встретил его в большой дежурной комнате и провел через коридор в маленькую, для допросов, где уже сидел Мейер и Клинг, пили кофе. Они предложили кофе и Барлоу, но тот отказался.
— Может быть, предпочитаете чай? — спросил, Хейвз.
Барлоу наблюдал за всеми тремя, ожидая, что кто- нибудь из них скажет что-то важное, но они умышленно не желали нарушать привычный ритуал: болтали о погоде, перекидывались шутками, но в основном сосредоточенно поглощали свой напиток. Хейвз закончил пить чай раньше, чем его коллеги кофе. Он поставил чашку, взял пакетик чая с блюдца, не торопясь, положил его обратно и только тогда спросил:
— Где вы были весь вечер, мистер Барлоу?
— А вы пытались связаться со мной?
— Да, — Хейвз приятно улыбнулся. — Вы говорили инспекторам Мейеру и Карелле, что обычно уже в шесть бываете дома, но сегодня вы, кажется, немного задержались?
— Да, — проронил Барлоу.
— Мы и на работу к вам тоже звонили, — вставил Мейер, — «Андерсен и Леб», не так ли? Майфер, 891.
— Да, конечно.
— Уборщица ответила на наш звонок. Сказала, что все уже ушли.
— Да, я ушел около половины шестого.
— И куда же вы пошли? — поинтересовался Клинг.
— У меня было свидание.
— С кем?
— С молодой девушкой по имени Марта Тэмид.
— Ее адрес?
— Эрли-стрит, 1211. В Риверхеде. Неподалеку от площади Герберта Александра.
— Когда вы с ней встретились, мистер Барлоу?
— Около шести. А почему вы спрашиваете?
— Вы ездили на машине?
— Да.
— У вас с вождением все в порядке? — спросил Клинг. — Я заметил, что вы пользуетесь тростью.
— Я вожу машину.
Барлоу подобрал свою трость и посмотрел на нее тик, будто впервые видел. Он улыбнулся. .
