Я подумал, стараясь выглядеть так, словно вижу в самом деле Кемпбелла, а не отчаянное лицо Илларианы.
– Хорошая отмазка, – произнес я деревянным голосом. – Логичная. Только в самой вере нет логики, верно?
Он поклонился в очередной раз.
– Вам виднее, ваша светлость.
– Мы веруем, – сообщил я, – как сказал Тертуллиан, ибо нелепо. Что в крепости и окрестных землях говорят обо мне?
Он опустил глаза и ответил со скорбным вздохом, на этот раз забыв поклониться:
– Говорят, ломаете многие устои, а это вызывает недовольство в самом Альтенбаумбурге и в землях ваших вассалов. Все-таки мудрость наших предков…
Я прервал:
– Знаю-знаю! Всякий закон, замешенный на невежестве и злобе, потворствующий низменным страстям, называем мудростью наших предков. Сам такой, ссылаюсь на их сокровенные заветы, если припечет. Но пора к их великой мудрости добавить и скромную нашу! Или мы совсем уж идиоты?
Он ответил смиренно:
– Но все равно вами восторгаются. Даже челядь.
– Хотя и считают идиотом?
Он ужаснулся:
– Нет уж, никто не рискнет!.. Вы ведь возвращаетесь из своих… странствий, а победители всегда правы.
– Мудрые слова, – согласился я. – В общем, сообщи, что церковь будет отстроена. Пусть собираются умелые каменщики, плотники, отделочники, маляры.
Он ответил с готовностью:
– Как велите!
– Так и велю, – подтвердил я. – В остальном пока никаких перемен. Ломаем потихоньку, но до фундамента. Иди!
Он поклонился и пошел к двери. Предостерегающий холод коснулся моего тела, я не понял, с чего это вдруг, посмотрел по сторонам, а когда Кемпбелл уже протянул руку к ручке двери, догадался посмотреть ему вслед тепловым зрением. Все тот же привычный тепловой контур, ничего нет необычного, взглянул запаховым, но только закружилась голова…
Кемпбелл уже открыл дверь, когда я, тужась и напрягаясь, сумел посмотреть по-иному. Сам не знаю, что за новый вид зрения у меня и когда появился… но взглянул, и холодный озноб мгновенно пронизал с головы до ног.
Дверь захлопнулась, а я сидел, оцепеневший, потом начал мелко вздрагивать, зубы жалко лязгнули. Я стиснул челюсти, плотно зажмурился, но и под опущенными веками не исчезает эта бесформенная темная фигура с длинным толстым хвостом, окруженная плотным облаком из черного снега.
Продолжая вздрагивать, я вышел на веранду, поискал взглядом среди людей знакомые фигуры.
– Сэр Ноэль!..
Рыцарь оглянулся, увидел меня и, сорвав шляпу с пером, грациозно и красиво поклонился с подергиванием плеч и помахиванием шляпой над выставленным вперед сапогом.
– Прошу вас, благородный лорд, – сказал я, – посмотрите в зале внизу сэра Гедвига, это наш барон Уроншид… Я передумал насчет его епитимии. Изволю наложить нечто потяжелее, чтобы хребет трещал. Пусть явится ко мне.
Он хохотнул и прокричал бодро:
– Будет сделано, ваша светлость!
Через несколько минут дверь распахнулась, вошел барон Уроншид, за ним граф Гатер, лицо смущенное, все-таки явился без зова, но и строгое: молодой сэр Гедвиг из его отряда, ответственность за проступки вассала лежат на сюзерене.
Я приготовился ко всему, после Кемпбелла я уже пуганая ворона, и, когда они только переступили порог, уже смотрел так, чтобы увидеть все тайное, а лицо держал каменным, да не узрят по мне, что увидел их подлинную суть.
– Хорошо, – сказал я со вздохом облегчения. – Оба чисты, как рыбы в высокогорном ручье. Нет-нет, это я так, своим мудрым и высоким мыслям. Дорогой граф, вы зря явились… но раз уж здесь, то и вам придется, да, придется.
Граф с достоинством поклонился.
– Располагайте моей душой и телом, ваша светлость.
– Опасные слова, – пробормотал я, – насчет души. Никому не позволяйте ею располагать, дорогой граф. Даже самым близким.
Граф поклонился, но смолчал, а Гедвиг спросил порывисто:
– Ваша светлость, вы что-то пообещали насчет епитимии?
– Да, – ответил я. – Ваша епитимия, сэр Гедвиг, начинается незамедлительно.
Он вытянулся, бледный и решительный, сказал дрожащим голосом:
– Я готов. Что делать?
– Следовать за мной, – ответил я. – И не думайте, что зову на прогулку. Граф, вы тоже можете участвовать.
Граф поклонился, лицо осветилось радостью.
– Буду счастлив!
– Ох, – сказал я, – не будьте так уверены.
Он посмотрел несколько свысока.
– Но вы-то идете?
– Я дурак, – признался я. – Еще какой!.. Но это не значит, что и вы должны быть ими. Ладно, пойдемте. Отважные дураки проходят там, где умные побоятся даже шелохнуться.
Глава 10
Они молча смотрели, как я снимаю с крюков части новеньких доспехов, что принес Марсель из оружейной. Граф первый бросился помогать влезть в железо, вдвоем наложили стальные пластины на руки и ноги, плотно закрепили, чтоб без единого зазора, потуже затянули широкие ремни.
Я вооружился луком Арианта, опоясался мечом и посмотрел по сторонам, не забыл ли чего.
– Готовы?
– С вами, – ответил граф гордо, – всегда.
– Спасибо, граф. А барон, как полагаю, совсем готов. Следуйте за мной!
Граф спросил деловито:
– Поднять дружину?
Я покачал головой.
– Нет, дорогой сэр Генрих. Дело слишком опасное.
Он сказал обидчиво:
– Мои люди не страшатся даже гибели!
– Мы можем встретить нечто похуже гибели, – заверил я любезно. – Так что давайте пока все проделаем в полутайне.
Барон сказал обеспокоенно:
– У Марселя муха не пролетит незамеченной!
– Это верно, – согласился граф. – Даже если ему велеть не обращать на нас внимания, он может отправить за нами людей тайком.
Я удивился:
– Почему?
– Очень серьезно относится к своей работе, – объяснил граф. – Безопасность во времена герцога Хорнельдона была на нем. Он просто помешан на охране! Гордился, что даже лист с дерева в окрестных лесах не упадет без его разрешения. А теперь вы все делаете так, будто его и нет вовсе.
Я кивнул:
– Признаю, мой промах. Постараюсь в следующий раз как-то возместить и не влезать в его порядки.
Барон заметил осторожно:
– Он сейчас на воротах, смотрит сверху. Нас заметит и наверняка пошлет кого-то проследить… Дескать, если помощь понадобится, пришлет. Если не хотите, чтобы он знал о вашей тайной вылазке, его как-то бы отвлечь…
Я подумал, поинтересовался:
– В Альтенбаумбурге художники есть?
Он ответил с недоумением:
– Пока только один…
– Зовите, – сказал я решительно.
– Но… при чем здесь художник? Да и не так уж он хорош…
Я объяснил:
– Нет на свете человека, который бы отказался позировать художнику. Он может быть стар, болен, нехорош собой, у него только что увели жену и украли любимую собаку, он может ощущать бремя ответственности перед нацией, а нация, в свою очередь, – переживать тяжелейший период своей истории – и тем не менее все эти доводы не помешают, не колеблясь, дать художнику согласие рисовать его портрет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
