механизмом против вымогательства со стороны влиятельных групп интересов.
Инфляция могла снизиться, как только сырьевая угроза была устранена, отчасти потому, что лопание серебряного пузыря (и связанное с этим падение цен на золото) дало понять, что альтернативы доллару не существует. К июлю 1981 года Волкер сообщал о «некоторых признаках прогресса в отношении инфляции и инфляционной психологии». Сдерживание инфляции происходило в условиях резкой рецессии: Национальное бюро экономических исследований рассчитало ее продолжительность с июля 1981 года по ноябрь 1982 года. В ноябре и декабре 1981 года безработица достигла послевоенного пика - 10,8 процента рабочей силы. ФРС начала немного смещаться в свете крупной банковской проблемы, краха Penn Square в июне 1982 года, а затем начала мексиканского долгового кризиса в августе 1982 года - проблемы, которая, по крайней мере, частично возникла из-за ужесточения ФРС процентных ставок. В этот момент Волкер начал переходить от озабоченности ростом денежных агрегатов к более простому фокусу на таргетировании процентных ставок. Но самым ярким моментом его политической позиции была решительная приверженность сохранению денежно-кредитной политики отдельно от фискальной: так, в августе 1982 года, когда развивался мексиканский кризис, он отказался рассматривать сделку с Конгрессом по снижению процентных ставок, если Конгресс согласится уменьшить размер бюджета.
Парадоксальным кажется тот факт, что нефтяной шок в итоге привел к усилению глобализации, а не к повороту к экономическому национализму. Одним из механизмов, который привел в движение новые связи, стала финансовая революция, которая перевела большие излишки, накопленные производителями нефти, в кредитные средства в крупных международных банках. Развитие международных рынков капитала, оффшорных и, таким образом, в значительной степени свободных от прямого государственного контроля, стало главной финансовой инновацией того периода. Доступность денег сделала ресурсы доступными для правительств по всему миру, которые хотели стимулировать развитие и рост, и международный спрос, таким образом, резко возрос. Альтернативные стратегии, такие как осадная экономика британских лейбористов, выглядели как механизм, отрезающий доступ к рынкам и процветанию.
Возможность увеличения объемов торговли зависела и от технологий. Основная инновация, которая произвела революцию в международной торговле, - стандартизированный контейнер, позволяющий ускорить погрузку и разгрузку в портах и затем обеспечить прямую транспортировку к пользователям и дистрибьюторам, - была представлена в 1950-х годах. Первым контейнерным портом в США стал морской терминал Элизабетского управления порта в Нью-Джерси (1962 год); с 1966 года осуществлялось регулярное сообщение между США и Великобританией, где в 1967 году открылся первый специализированный контейнерный терминал в Феликстоу. Но взлет контейнерных перевозок пришелся на 1970-е годы: только в 1973 году контейнеры перевезли больше грузов в США, чем традиционные суда типа breakbulk. Затем в 1970-х годах возросшая конкуренция и давление грузоотправителей на перевозчиков привели к снижению цен. Однако значительный рост размеров контейнеровозов произошел только в 1990-х годах.
Самыми очевидными и непосредственными победителями энергетического кризиса стали японские автопроизводители. Будучи относительным аутсайдером в этой отрасли, производитель мотоциклов Honda в 1973 году создал новый двигатель с "расслоенным зарядом", который позволял увеличить соотношение воздуха и бензина и тем самым существенно экономить топливо. После этого компания переключилась на производство автомобилей. Япония, страна с гораздо более очевидными энергетическими ограничениями, чем Соединенные Штаты, быстро стала главным источником экономичных автомобилей, которые теперь явно превосходили американские "газовые гужеры". К 1980 году 200 000 американских автомобильных рабочих остались без работы, что стало прямым ответом на резкий рост японского импорта: с 1975 по 1980 год ежегодные продажи японских автомобилей в США выросли с 800 000 до 1 900 000. Аналогичная проблема возникла и в Великобритании. Первый японский автомобиль, импортированный туда, Daihatsu Compagno, прибывший в 1965 году, был принят не очень хорошо: было продано всего шесть штук, и рецензенты назвали его "технически отсталым" и жаловались, что его разгон «до 60 миль в час был слишком медленным, чтобы можно было засечь время». Но затем продажи японских автомобилей резко возросли, и британские автопроизводители зашатались перед лицом иностранной конкуренции.
Автомобили представляют собой наиболее очевидный пример новой динамики: бизнес должен был научиться эффективно конкурировать в области качества и инноваций, а это возможно только на открытых рынках. Но тот же процесс открытия через конкуренцию был очевиден и в других областях. Если американцам нужен был комфорт, они могли обратиться к вину. На слепой дегустации, организованной британским продавцом вин высшего класса в Париже в 1976 году, девять французских судей взвесили качества конкурирующих лучших продуктов. Американские вина превзошли французские как в белых, так и в красных сортах. Американский репортер, освещавший это событие для Time, любил повторять вердикты судей: о лучшем белом вине, Napa Chateau Montelena: "Ах, обратно во Францию"; и о дорогом французском Bâtard Montrachet '73: "Это определенно Калифорния. У него нет вкуса". Отчет был озаглавлен "Суд Парижа".
Для стран-гегемонов учиться всегда сложнее. Пол Кругман любил говорить, что «как нация мы часто не желаем учиться на зарубежном опыте». 1970-е годы сделали этот процесс необходимым. Но в этом процессе помогла упаковка обучения в оптимистическую оболочку. Рональд Рейган проповедовал "утро в Америке", Маргарет Тэтчер объясняла (будучи еще в оппозиции), что «мы не хотим пессимистов в нашей партии».
Таким образом, кризисы 1970-х годов привели к тому же осознанию, что и в 1840-х годах: открытость порождает устойчивость, а для расширения торговли необходимо финансирование. В конечном итоге последствия кризиса были очевидны: торговля товарами, которая в 1970 году составляла 9,5 процента мирового ВВП, к 1980 году выросла до 14,9 процента. Еще более поразительным был рост торговли товарами и услугами за тот же период: с 12,1 процента в 1970 году до 18,2 процента в 1980 году. Цикл снова повернулся в сторону глобализации.
1970-е годы привели к изменениям за пределами индустриальных стран. Многие страны увидели возможность, открывшуюся благодаря наличию дешевого финансирования на международных рынках, взять кредит, чтобы быстро развить промышленный потенциал. МВФ переориентировался на предоставление низких или минимальных условий более бедным странам, пострадавшим от нефтяного кризиса, через недавно созданный нефтяной фонд. Но большинство стран со средним уровнем дохода имели гораздо более легкий доступ к синдицированным банковским кредитам от американских, европейских и японских банков и увидели возможность для расширения. Они отказались от любого вида надзора или контроля, поскольку начали конкурировать с импортом и развивать некоторые экспортные рынки. Марио Энрике Симонсен, министр финансов Бразилии, утверждал, что МВФ не должен пытаться давать "суждения, анализы и прогнозы" частному сектору.
Даже там, где не было масштабных заимствований, произошло изменение отношения и ориентации. Молодые индийские экономисты (наиболее известный из них Джагдиш Бхагвати) развивали критику рентоориентированного поведения лоббистских групп
