Рота открыла полевой хирургический госпиталь на западной оконечности небольшой польской деревушки, которая протянулась вдоль шоссе. Деревенская улица была засажена большими ореховыми деревьями, под которыми ездовые прятали наши повозки, так что с воздуха их было не заметно. Мы опять собирались переезжать на новое место, но у нас было 30 раненых, которым требовалось срочное хирургическое вмешательство. В центре деревни имелся крутой поворот в сторону шоссе, и с восточной околицы деревни его не было видно. Я стоял на этом повороте, когда мимо проезжали наши запряженные лошадьми повозки. Внезапно из ближайшего дома выскочил поляк и бросился вдоль изгороди к копне сена, стоявшей примерно в 100 метрах от дома. Несколько человек подняли свои винтовки, и после того, как они одновременно закричали: «Стой! Стой!», поляк остановился и поднял руки. Жест безропотной покорности производил гнетущее впечатление.
Один или двое из наших солдат зло закричали:
– Шпион! Пристрелите ублюдка! Пристрелите его!
Однако здесь не было ничего похожего на шпионаж. Просто у наших чувствительных берлинцев не выдержали нервы. Я приказал, чтобы этого человека подвели ко мне. Когда его спросили, почему он бросился к этой злополучной копне сена, он снова и снова повторял, энергично жестикулируя:
– Мои цыплята! Мои цыплята!
В конце концов удалось выяснить, что у него есть небольшой сарайчик, который как раз и находится за этой копной сена; внезапно ему в голову пришла мысль, что он должен спрятать своих цыплят, которые только что пережили нашествие немецкой армии, и это надо обязательно сделать до прихода русских.
Я дал ему сигарету, один из немногих благожелательных жестов, которые понимают во всем мире, а затем разрешил ему идти к своим цыплятам. Он медленно побрел обратно вдоль изгороди, время от времени с опаской оглядываясь на нас. Если бы он с самого начала шел медленно, вероятно, на него никто вообще не обратил бы внимания. Внезапно он опять бросился бежать. В воздухе просвистело несколько пуль, причем они явно летели со стороны копны сена. Вероятно, с той стороны русские уже приближались к деревне.
Дорога была совершенно пустынной. Шум боя становился все ближе. Маловероятно, чтобы русские вошли в деревню именно с этой стороны, но русский танк мог появиться в любой момент.
Запряженные лошадьми повозки исчезли на раскисшей от дождя дороге, которая начиналась на другом конце деревни, но в это же время прибыли четыре машины скорой помощи, и их пришлось срочно загружать. У них с собой было 16 раненых. Еще 14 раненых оставалось в деревне. Я приказал водителям доехать до небольшого леса в полутора километрах к западу от деревни, спрятать там 16 раненых среди деревьев и немедленно возвращаться обратно.
Я вернулся к тому месту, где деревенская улица делала поворот, и приказал Самбо встать вместе с мотоциклом сразу же за углом. Он оставил двигатель включенным. С той точки, на которой я стоял, я мог держать под наблюдением восточную и западную околицы деревни, но у меня не было укрытия; с западной околицы меня было хорошо видно. Однако, пока я здесь буду стоять, уехавшие водители будут знать, что они могут вернуться и забрать раненых.
Если русский танк приблизится к околице и не откроет с ходу огонь, у меня был шанс успеть нырнуть в мотоцикл Самбо и доехать до раскисшей дороги на западной околице деревни до того, как танк доедет до развилки и успеет выстрелить вновь. У машин скорой помощи, которые должны были прибыть к тому месту, где раньше размещался полевой хирургический госпиталь, также было мало шансов на успех. В случае появления русского танка людям придется большую часть пути преодолеть по открытой местности, и у нас не останется другого выхода, кроме как бросить раненых.
Я и Самбо внимательно прислушивались к доносившимся до нас звукам боя. Вероятно, теперь русские подошли к деревне с южной стороны. Но прямо перед нами пока все было тихо. Все жители деревни куда-то исчезли. Только один раз где-то промычала корова. На некоторое время стрельба стихла, и внезапно я услышал жужжание пчел, копошившихся прямо надо мной в цветущей кроне дерева.
Бросим ли мы раненых? На это трудно было решиться. Каждый из нас был гарантией того, что сотням раненых будет оказана помощь. Но что делать в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, недостойным – хотя зачастую и оправданным – побегом от ответственности? Больных и беспомощных приходилось бросать на произвол судьбы.
Я завидовал своим подчиненным. Хотя они делили со мной все тяготы и невзгоды, они с чистой совестью могли отступить, тем более имея такой приказ. Но этот приказ отдал я сам; я, стоящий сейчас на деревенской улице в Польше, под цветущим деревом, в ветвях которого копошатся пчелы. Во всяком случае, до тех пор, пока я здесь стою, эвакуация раненых будет продолжаться.
Четыре машины скорой помощи вернулись и забрали меня как раз вовремя. Оставшиеся 14 раненых были бережно и быстро погружены в машины, и одна за другой они тронулись в путь. Мы слышали, что звуки выстрелов все ближе и ближе подходят к деревне. Германн стоял посреди дороги, он поднял обе руки над головой. Это был условный сигнал, что все в порядке. Некоторое время он выглядел точно так же, как и тот поляк из деревни полчаса назад. Затем он запрыгнул в последнюю из машин скорой помощи. Машина тронулась с места и вскоре исчезла из вида. Несколько пехотинцев перебежали через луг и заняли позиции на окраине деревни. Вокруг нас раздавались выстрелы из винтовок.
Мы могли ехать со спокойной совестью; мы справились со своей задачей с честью. Напряжение, которое мы испытывали на протяжении последней четверти часа, постепенно оставляло нас. Я был преисполнен сладостным чувством от только что одержанной маленькой личной победы. Пускай теперь появляются танки, если им так хочется.
Я посмотрел на Самбо. Он был, как всегда, невозмутим.
– Скажи, Самбо, о чем ты думаешь?
Самбо посмотрел задумчиво на небо:
– Не думаешь ли ты, что пора перекурить?
Я предложил Самбо свой портсигар, и он взял из него одну сигарету. В задумчивости он повертел ее между пальцами и раскатал на ладони. Точно так же в задумчивости он прикурил ее. Затем он медленно и с видимым удовольствием затянулся, выпустил в воздух колечко дыма и посмотрел на него:
– Чудный день!
– Прекрасная погода!
– А как приятно жужжат пчелы.
– Жаль, что нам не придется попробовать их меда.
– Нет?
– По всей видимости, нет! Пора ехать.
Этот короткий разговор, во время которого Самбо и я успели выкурить по сигарете, любуясь при этом голубым небом, был одним из немногих кратковременных эпизодов войны, когда перед лицом опасности меня совершенно оставило чувство страха. Жизнь прекрасна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
