Читаем без скачивания Жуть - Алексей Жарков

врагов, вспышки света, обнаженная грудь, липкая коричневая лужа. Ему сделалось невероятно плохо. Так плохо, как не было ещё ни разу. Вдруг возникла церковь «Иисуса на сносях». Образ был такой светлый и добрый, что Фёдор потянулся к нему, немного успокоился, представил себя в этой простой деревенской церкви с деревянной, скрипучей дверью и кривыми свечками, мерцающими в полумраке. В нём возникла зависть. Зависть верующим, для которых выстроены эти стены, написаны эти иконы и которых согревает добрым взглядом Иисус. У них есть такой всепрощающий покровитель, такой всё замечающий и всё понимающий друг. К нему можно прийти с бедой, пожаловаться, поплакать, как ребенок на мамином плече. А у Фёдора нет такого покровителя. Нет невидимого, но всесильного помощника, способного поддержать и помочь в любой ситуации.

И Фёдору захотелось поверить, отдаться во власть вымышленного существа, забыться в безропотной вере, развалиться на широком плоту, плывущему по мягким волнам счастья и умиротворения.

Вдова заметила терзания на лице мужчины, замолчала на мгновение, а затем продолжила.

— Только в любви к нему ты обретешь покой. Надо лишь поверить, покаяться и смириться. Ты живешь неправильно, греховно живешь, с приходом веры твоя война закончится.

Брови сжались ещё сильнее. За стенами склада послышались человеческие голоса. За женщиной пришли люди.

— Слышишь, это пришли за мной. Если ты не примешь владычество его, не покаешься, они разорвут тебя на части. Они меня уже неделю ищут. А я им расскажу, что ты меня похитил и изнасиловал!

— Я обедал у тебя вчера. Как я мог похитить тебя неделю назад? Что ты несёшь?

— Слепец! Слепец! Ты слепой! Открой глаза. Ты видишь только то, что хочешь увидеть! — закричала женщина.

За стеной отозвались радостным криком. Люди стали обходить склад, заглядывать в дырки и окна, искать дверь.

— Прими Бога, впусти его в своё сердце, поверь в него, поверь в него! Он есть и он любит тебя!

Фёдор достал пистолет, коснулся холодным металлом лба женщины и нажал на курок. Лицо тряпкой отлетело в сторону, дернулось на привязи тела и опустилось на пол. В тусклом свете заблестела багровыми каплями облезлая стена склада, звоном застрял в голове отразившийся выстрел.

— Нет, — произнес Фёдор. — Нет никого. Я один есть. Один я. И никто меня не любит.

Он опустил пистолет, и в поднятой пыли возникло перед ним белесой дымкой лицо старика. «И пуль у тебя нет!» — беззвучно прошептали сухие губы. Фёдор повернул пистолет, сдвинул предохранитель, вынул обойму и похолодел. Пусто. Вставил обратно, больно сглотнул высохшим горлом, недоверчиво посмотрел на оружие, направил на женщину и согнул указательный палец. Выстрел! Ещё! Снова выстрел! Глаза его заблестели, губы растянулись злой улыбкой. Выстрел! Выстрел! Труп послушно и безучастно принимал пули одну за другой, теплая кровь брызнула на лицо Фёдора, стены наполнились грохотом и взбесившимся, рычащим смехом.

Он выскочил на улицу и увидел людей. Они стояли каменными истуканами вокруг входа, застыв в немом изумлении. Мужики, старики, женщины, дети. Фёдор пробежался взглядом по лицам. Увидел бледного выцветшего старика в мешочной одежде, а рядом с ним вдову. Ту самую, с родинкой. Ту, которую он только что расстрелял. Руки перестали слушаться его, голос сорвался в крик.

— Я не хочу ни во что верить! Я не обязан каяться! Я не грешил! Нет греха! Вы всё выдумали! Я хочу быть свободным! Оставьте меня в покое, уроды!

Он поднял пистолет и выстрелил во вдову. Промах. Ещё! Снова промах! Тогда он выстрелил в деда, в ребенка, стал стрелять по всем без разбора, но ни в кого не мог попасть. Люди стояли перед ним, не шевелясь, как призраки, глядя на него с грустью и состраданием. Тогда он взялся за нож и бросился на ближайшего к нему мужика, но тоже промахнулся, упал в лужу, встал, бросился ещё, но шатаясь как пьяный опять промахнулся. Отбросив с отчаянным рёвом нож, Фёдор встал и бросился в поле. Он бежал долго, весь день, падая и вставая, не обращая внимание на ободранные руки и боль в ушибленных коленках. Грязь липла к ботинкам, лицо драли ветки, ноги скользили и проваливались в ямы, но он вытаскивал их, едва не срываясь в плач, заставлял своё сильное тело двигаться дальше.

К вечеру он добрался до деревни и не узнал её. Теперь она стояла пустой и брошенной. Чёрные доски стен гнили под провалившимися крышами, на улице не было ни души. Едва сдерживая отчаянный крик, Фёдор осмотрелся. Прошёл немного вперёд и увидел остатки синей крыши на одном из полуразрушенных домом. Знакомой дорогой он побежал к церкви, но на её месте оказалась яма. Тесная, с белёсыми корешками, обрезанными кое-где острой лопатой, извивавшимися в неровных блестящих стенах.

* * *

Закат вспыхнул красным солнцем, спустившимся под покрывало облаков. Длинные тени исполосовали разбитые строения мёртвой деревни. Чёрными глазницами выбитых окон человека провожали старые, печальные стены. В сбитую, косую дверь осторожно выглянул чёрный кот, зелёные глаза наполнились красным светом заката, на который тяжёлыми шагами уходила сутулая фигура. Её шаги были похожи на стон, а хриплое дыхание сопровождало каждое движение. «Я один, — оскалив клыки в ухмылке, повторял Фёдор. — Один. Только я. Один я».

Кот встал на задние лапы и превратился в ангела. Расправив роскошные белые крылья, проводил человека взглядом и затем долго всматривался в закат. По его лицу скатилась слеза. Из чёрного окна, из-за гнилого сарая, из выгребной ямы, отовсюду, где была тень и смрад, скалились на него кривые рожи демонов. Тех, невидимых Фёдору, тех, которых он скоро увидит, тех, которые останутся с ним теперь навсегда.

Ангел поднял голову, расправил упругие крылья и, заставив демонов зажмуриться в пыли, взмахнул над руинами деревни. Он поднимался выше и выше, пока ни растворился в небе, блеснув на прощанье последней искоркой уставшего солнца.

— — —

С трудом разомкнув веки, я выплыл из горячечного бреда с крылатыми ангелами и котами. В окно било закатное солнце. Да неужто… А я было подумал, что его приколотили к небу, как и меня к этому чёртову форту. Грёбанный Сиди-бель-Аббеса. Уже ненавижу это место.

Опухоль немного спала, нога уже не болела, зато невыносимо чесалась. Так сильно, что мне захотелось срезать с неё кожу ножом для харакири. Дурная затея — вылил на неё остатки водки. Запахло спиртом. Противный запах. Если бы не он — я бы вообще не попал в Иностранный Легион. Но убийство — не то, с чем стоит оставаться в родной стране. У легионеров нет прошлого — так что долой грустные мысли, скоро меня отсюда вытащат.

Я встал, подошёл к окну и прислонился лбом к раскалённой решетке. В небе что-то ухнуло и загудело. Бас перекатился в свист и закончился едва слышным хлопком. Я присмотрелся и увидел след: чёрная полоса на голубом. Отлично — прощай одиночество. Моя «суммарная значимость» возрастёт, а время ожидания выручки наверняка уменьшится.

Не надо идти к капсуле, если в ней кто-то выжил — придёт сам. Доковыляет, как бы далеко не забросила его навигационная погрешность. В этой пустыне другого выбора нет. Я сел в тени руин и стал ждать.

Фигуры было две. Одна карабкалась на барханы быстрее, другая медленней, но обе скатывались вниз одинаково шустро.

Наконец они добрались. Немец и англичанин на службе Франции. Ирония судьбы в действии. Ганс и Роберт. Люди без прошлого, но с национальностью.

Я показал им, где склад, а сам отправился к стальной будке — связаться со штабом. Теперь нас трое, шансы поднялись. Но трубка прохрипела что-то о тяжёлой ситуации на орбите и смещении фронта, что спасатели работают на пределе и вообще… всех, судя по всему, вытащить не получится. Сволочи. Я вышел и посмотрел на небо.

Стальная точка, похожая на тупой наконечник мелкокалиберной пули заметно увеличилась в размере. Что это? Что может висеть в одном и том же месте над землёй, не сдвинувшись с зенита ни на градус?

Ганс и Боб, сытые и улыбающиеся, один с вином, другой с водкой, вернулись со склада. Спросили, откуда там на полу