Читаем без скачивания Жуть - Алексей Жарков

— Да какая мать?! Я же говорю вам — не знаю, первый раз вижу её.

— Мария Андреевна, вы кем приходитесь гражданину?

Старуха раскрыла рот и промычала.

— Она не может говорить, только орёт, — объяснил Лифуй.

Дежурный с удивлением посмотрел на Лифуя и ухмыльнулся.

— И давно она не говорит?

— Сколько себя помню.

— Вот значит как… — кивнул напарнику. — А отец где?

— Отец?.. Отца нет… пропал без вести, поехал куда-то и не вернулся. Я его немного помню, а эту — первый раз в жизни вижу!

— Ну, фамилия одна, может, родственница ваша, раз прописана… с… семьдесят девятого года. Ну-ка… а вы, значит, с девяносто третьего.

Участковый, молча топтавшийся рядом, лениво осматривал квартиру наглым взглядом. Дежурный закрыл паспорта, аккуратно сложил стопочкой, протянул Лифую и, когда тот коснулся своими бледными тонкими пальцами жестких бордовых корочек, зло прошептал:

— Ещё раз вызовешь — отправлю в психушку. Усвоил?

Лифуй сглотнул. Менты ушли. Стоя у лифта, дежурный покачал головой и процедил сквозь зубы:

— Надо же… ни разу не видел… чтоб в таком возрасте…

Проводив тревожным взглядом полицейский уазик, Лифуй вернулся в прихожую и уставился на старую ведьму. Достал телефон, позвонил Варе — глухо.

— Ты откуда взялась, старая кочерга, почему я тебя не знаю?

В ответ старуха неодобрительно покачала головой. Лифуй опустился перед ней на корточки и посмотрел прямо в глаза. Женщина сжалась, съёжилась, втянулась, стала похожа на серую морщинистую черепаху, на высохшее ядро ореха в скорлупе огромного кресла. Какой-то первобытный страх сверкнул в её мутных глазах, выстрелил и пробил Лифуя насквозь, как молния, дотронулся до каких-то скрытых его глубин… до его тайны. От этого прикосновения старуха вздрогнула, напряглась и сузила веки.

Лифуй открыл паспорт и проверил прописку. Всё верно, но до чего же странно. Чертыхнулся, вытянул из пакета бутылку «Мартини» и поплёлся за компьютер.

Вязкий сумрак заполнил комнату, сгустился в углах и под столом, застыл у закрытой двери, как охотник в ожидании жертвы. За окном глупо гудели машины, фонари то загорались, то гасли, будто уходили на перекур, устав бороться с наступившей ночью. Лифуй сделал очередной глоток и поморщился. Осмотрел нетронутые огнём свечи, расставленные вокруг, и печально ухмыльнулся — «не пригодились». Взболтнул бутылку и прислонил к лицу, к самому глазу — тени перемешались со светом, яркие искорки, жидкие цвета, спиралью закрутились маслянистые остатки. Он коснулся горлышка липкими губами, опрокинул в рот, но допить не смог. Бросил, поставил, едва удержал бутылку на столе, шагнул к дивану и бухнулся в мягкие подушки. По голове застучала ватная кувалда, и тело подхватил на лопасть взлетающий вертолёт. «Нет, — Лифуй зарычал в подушку, — знаю тварь… фиг тебе», и вцепился руками в покрывало. Злой пилот поддал газу, и лопасть с человеком сорвалась в сумасшедшее вращение, тело не удержалось, скользнуло в пропасть, полетело в темноту, кувырком, ноги, руки, ударилось, нырнуло, в дребезги разбилось и замерло в жёлтом, зеленоватом свете. В ушах забубнили голоса, шорохи, шаги. Эти разные звуки и формы сложились в две дырявые катушки, огромные чёрные кнопки и ящик, похожий на аудиокассету размером с чемодан. Стол, люди, лица, откуда-то взялись и стоят, смотрят вниз. Девушка. Незнакомая? Или он её знает? Почему-то знает, помнит. Лицо на фотографии, что приставлена к накрытому куском черного хлеба гранёному стакану, это лицо он помнит тоже — это его отец, но девушка молчит, она не говорит с тех пор… с того момента, когда боль… нечеловеческая боль сожгла её разум, чёрные искры посыпались из глаз, забрызгали стол, она посмотрела на Лифуя, открылась, распахнулась, приблизилась, заполнила своим лицом всю комнату, вытеснила свет, воздух, людей, звуки… «Люди живут в нас. Они живут в тебе, а когда умирают — они остаются». Губы не шевелились, она говорила взглядом — укоризненным, жалостливым, просящим, знакомым… «отпусти, уйди, умри». Он отшатнулся, дёрнулся, попытался сбросить наваждение, но увидел зеркало… и отражение… не своё… — Его!

Невидимая водокачка начала работу в желудке, Лифуй дёрнулся и нехотя сел, сдерживая позывы. «Чёрт! Кто остаётся? Кто может во мне жить? Паразиты? Что за бред?» Спазмы усилились, он встал на непослушные ноги и, стараясь не расплескаться, потопал в ванную.

В темноте скрипнула половица, Лифуй толкнул дверь и увидел старуху. Желтушное лицо смотрело на него из тёмного коридора, будто призрак. «Чёрт! Ведьма», — мысли сливались и путались, собирались в червивый комок и копошились, как глисты — спасибо Варе, чёрт бы её побрал. За эту дурацкую способность пересказывать телевизор. И вдруг странная догадка распугала все эти чёрные тени вопросов: «если другие люди есть в нас, а когда уходят, то есть умирают, то остаются… значит, старуха, память о которой напрочь отсутствует… неужели она?..»

Он захлопнул дверь и заперся.

Холодная вода коснулась пылающего лица мягкой маской, Лифуй сплюнул, окунулся в огромное полотенце, вытерся, осторожно приоткрыл дверь — никого. «Если ведьма уже мертва, а воспоминаний о ней нет, значит, если её прикончить, всё встанет на свои места — старухи не будет, а к нему вернётся память». Он отправился на кухню, включил свет над столешницей и выловил глазами деревяшку, утыканную ножами, как дикобраз иголками. Из раковины пахло несвежей рыбой. Он взял один нож… другой, больше, самый большой — взвесил, повертел, улыбнулся своему отражению в широком лезвии и равнодушно вернул на место — не то. «Как же избавиться от ведьмы? Портит жизнь, собака, мешает и орёт как чокнутая. Того и гляди сама меня прирежет».

Лифуй осторожно прошёл по коридору в комнату, запрыгнул в щель и прижал дверь стулом. «А как же фотки? Она же должна быть на каких-нибудь фотках!» Он забрался в шкаф и выгреб на свет гору старья, среди которого действительно нашлись семейные альбомы. Он начал разглядывать, и с каждой новой фотографией его страх становился всё сильнее.

В это время за дверью прогремели тяжёлые шаги. Приблизились к двери, подёргали ручку… и жуткий, нечеловеческий рёв донёсся из-за двери: «Открооооой мне!»

Лифуй отполз к окну, спрятался за кроватью, вдавил альбом в грудь. За дверью что-то стукнуло и гулко покатилось по полу, будто упал и рассыпался глиняный человек. Что это? Кто?!

Робкую податливую тишину кромсали стоны и хрипы. Они шли откуда-то снизу, из-под двери. Кровь загуляла по телу Лифуя приливами и отливами, то отступала вниз, накатываясь на дрожащие ноги, то обрушивалась на голову, давила в череп, в готовый разлететься под взрывами взбесившегося пульса мозг.

Наконец странные звуки закончились, он отдышался и осторожно, на четвереньках подобрался к двери. Прислушался. У него возникла новая мысль… и не то, чтобы мысль — скорее, догадка или даже уверенность, что со старухой случился инсульт. А кричала она вроде бы «открой, мне плохо». Он даже вспомнил, что пару лет назад так уже было — тогда он тоже был дома и вызвал скорую, и ей что-то торопливо вкололи… Тогда он узнал, насколько важно при инсульте вовремя вызвать врачей.

Он отступил. Откуда? Откуда он это знает? Почему память возвращается к нему?

За дверью снова заклокотал стон, пополз, как змея, просочился в щель, вмазал пощёчиной по бледной щеке. Давай! Ноль три! Звони же! Лифуй облизал губы — а что, если на этот раз он не вызовет скорую? Что если он «не услышал, потому что спал… а утром проснулся, но… извините, было уже слишком поздно» — ведьму не спасти. Старухи нет, и он не убийца.

Лифуй отполз, тихо вернулся к дивану, дотянулся до стола, вылил в рот остатки «Мартини» и проглотил, как пилюлю. Сомнений не осталось — страшная старуха, о которой он ещё пару часов назад совершенно ничего не мог вспомнить, умирала сейчас за дверью на пороге его комнаты. Инсульт рвал сосуды и жалил её старый мозг кровавыми гематомами, издевательстки коверкая разум. С каждой секундой она теряла капельку себя, и личность её искажалась и таяла, как лёд в горячем потоке. И с каждой секундой её смерти Лифуй вспоминал о ней всё больше.

Он проникал в заброшенные уголки собственных воспоминаний всё глубже.