Я онемела. Мы тогда даже не встречались. Хотя… ту ночь в отеле в Роли мы действительно флиртовали. Знала ли Молли? В груди становится так жарко, что я не могу дышать. Бюстгальтер будто впивается в рёбра.
— Наши отношения — не твоё дело, — выдыхаю я.
— Отношения? — Джен усмехается без малейшего веселья. — Клементина, он и Кара практически снова вместе. Ты же видела выступление.
— Это было шоу.
— Не будь наивной. Между ними есть то, чего никто не сможет повторить. Они общались всё это время, пока он был в туре. Я знаю Томми с тех пор, как подписала его в двадцать пять. Все женщины, с кем он встречался после Кары — просто её замены.
Ничего не сходится. Инди наверняка бы сказала, если бы Том всё ещё тосковал по Каре. Кто-то бы сказал. Сам Том сказал бы. Правда?
— Он очень закрытый человек, — говорит Джен, будто читая мои мысли.
— Я знаю.
— Я не хочу быть жестокой, — вздыхает она. — Но кто-то должен открыть тебе глаза, прежде чем ты разрушишь свою жизнь ради парня, который никогда не сделает того же ради тебя.
Как моя мама. Точно как она — ради моего отца…
— Зачем ты это делаешь? — мой голос хрипит.
— Это моя работа — заботиться о Томе. Иногда приходится делать грязную работу, чтобы он добился успеха, которого мы оба хотим. Думаешь, мне нравилось забирать материал о нём у Грейсона для Rolling Stone? Или выбивать для него место хэдлайнера на Dreamland? Я делаю то, что должна, чтобы его защитить.
Место на Dreamland… На мгновение я представляю Джен, звонящую по какому-то секретному телефону, чтобы кому-то перерезали ахиллово сухожилие.
— Это ты устроила тому певцу «семейную экстренную ситуацию»?
— Конечно нет. — Она сверлит меня взглядом. — Я не злодей из Бонда. Я им заплатила. Мой гонорар со следующего альбома Тома будет в пятнадцать раз больше.
— Том не собирается выпускать новый альбом.
Она скрещивает руки на груди.
— Посмотрим.
И она права. Кого я обманывала? Том Холлоран не запишет ещё один альбом? Не отправится снова в тур? Я просто жила иллюзиями — верила в ложную версию себя. Версию, которая была слишком уверена — и в нас, и в себе. В то, как я себя чувствовала на сцене, как наслаждалась тем, что наконец-то хороша хоть в чём-то… Этот человек, которым я была в туре, так же недолговечен, как и отношения, в которые я позволила себе поверить.
Мне нужно выбраться отсюда.
— Я ценю твою заботу обо мне, — говорю я холодно. — Обязательно скажу Тому, как бережно ты относишься к его коллегам по группе.
— Обязательно скажи.
— Скажу.
— А потом что? — она прищуривается. — Просто интересно. Что будет дальше? Он заверит тебя, что кроме тебя ему никто не нужен, и вы умчитесь вдвоём в закат?
Мне нечего ответить. На самом деле я весь день собиралась задать Тому тот же вопрос.
— Мы ещё не решили, — произношу наконец.
— То есть ты попросишь Тома Холлорана бросить карьеру и переехать с тобой в Черри-Гроув к твоей больной матери?
— Не трогай мою мать.
— Ты уже наполовину там. Он ведь отказался от нового контракта — благодаря тебе.
— Я не имела к этому никакого отношения…
— Или ты бросишь дорогую мамочку и поедешь за ним в Ирландию, — продолжает Джен, — пока он не устанет от тебя? Пока ты перестанешь его вдохновлять? Клементина, будь то Кара или кто-то другой — рано или поздно появится следующая. Может, тебе повезёт, и ты продержишься достаточно долго, чтобы стать его новой музой. — Она пожимает плечами. — А может, и нет.
Что-то внутри меня воет — сжалось в позе эмбриона, истекает кровью, пропитывая органы. Худшее в этом нападении — то, что я знаю: она права. Независимо от того, хочет ли Том снова быть с Карой, — я знала с первого поцелуя: у нас нет будущего. Его ни у кого нет, но у нас особенно. Он будет и дальше перескакивать от любви к любви. Джен лишь подлила масла в костёр, который я сама раздувала неделями.
Наверное, она поняла по моему молчанию, что нанесла смертельный удар. И, как воин, отдающий дань уважения поверженному врагу, берёт мою руку в свою.
— Мне жаль, Клементина. Я не хотела тебя ранить. Но это один из тех жизненных уроков, за которые ты когда-нибудь скажешь спасибо, — произносит она почти мягко.
Я стою, ошеломлённая, с её рукой в своей. Как я могла быть такой дурой — думать, что у нас есть хоть малейший шанс?
— Я взяла на себя смелость поручить Лайонелу собрать твои вещи и забронировать тебе билет до Остина на этот вечер. — Она сжимает мою ладонь. — За мой счёт.
— А как же вечеринка? — мой голос звучит тихо и беспомощно.
В её взгляде — натянутое, почти вежливое сожаление.
— Думаю, это не лучшая идея. Согласна?
Я качаю головой. Хочу просто домой. Скучаю по маме, по своей кровати, по Уиллоу. Больше никогда не хочу видеть никого из этих людей. Я поражена тем, насколько позорно себя выставила. Они, наверное, знали с самого начала, что мы просто играем. Что я влюбляюсь в хронического сердцееда, зависящего от боли.
И ведь поэтому это и называют падением в любовь, правда? Потому что, пока я носилась с головой в облаках, романтизируя ореол солнечного света вокруг Томаса Патрика Холлорана, я забыла, что любой полёт заканчивается падением — падением в реальность, пока не останутся лишь обломки и пыль.
Дорога обратно к автобусу — почти облегчение, потому что я наконец оцепенела. Жара спала, но я не чувствую холода. Головная боль переросла в мигрень, и я всерьёз думаю сесть на бордюр и расплакаться, но передумываю. Мне просто нужно домой. Телефон вибрирует в кармане, но я игнорирую его. Сейчас на земле нет ни одного человека, с кем бы я хотела говорить.
Я вижу, как Сальваторе постукивает пальцами по рулю автобуса. Поднимаюсь по ступенькам — просто забрать вещи и вызвать «Убер» до аэропорта. Но внутри, словно я шагнула в прошлое — Том.
— Вот ты где, — говорит он, откладывая телефон. — Я тебе звонил раз девять.
Я могу прожить тысячу лет и всё равно не забуду выражение его лица, когда он по-настоящему меня видит. Он встаёт и пересекает передний салон в два длинных шага. Его большой палец оказывается под моим подбородком.
— Что случилось?
Слёзы подступают к глазам.
— Я еду домой.
Он кивает, на лице — облегчение. Он думает, я расстроена из-за конца тура. Вот бы это было так.
Том притягивает меня к себе, и я позволяю себе заплакать. Он пахнет мылом, дождём и искусственным туманом с сегодняшнего шоу. Сердце разрывается от осознания, что я больше никогда не почувствую этот запах. Я превратилась в ту, кто просит оставить себе его рубашку на память. Я себя не узнаю.
— Эй, — говорит он тихо. — Тсс. — Он целует меня в макушку так нежно, что я начинаю рыдать сильнее. — Конец тура всегда тяжёлый. А мы с тобой…
— Нет никаких «мы», — говорю я, отстраняясь от его груди. — Это… всё должно закончиться.
Руки Тома опускаются.
— Почему ты так говоришь?
И вот он — миг, когда можно свернуть с этого пути. Рассказать ему, что Джен психопатка, что она не хочет, чтобы мы были вместе, затащить его обратно в номер и просить, чтобы он любил меня до утра. Мысль настолько соблазнительна, что я стискиваю зубы, чтобы не поддаться.
Но психопатка она или нет — Джен права. У нас с Томом нет будущего. Даже если бы он не жил в другой стране, даже если бы был барменом, а не рок-звездой — всё рано или поздно кончается. Так было с Карой. Так было у мамы. Так будет и у нас. Любовь ведёт к разбитому сердцу. Джен была права, мама была права, и я была права — всегда. Лучше закончить всё сейчас, по-своему, чем проваливаться всё глубже и однажды понять, что выхода из этой Страны чудес больше нет.
— Я не могу вырвать себя с корнем и следовать за тобой, Том. Ни в тур, ни в Ирландию. Мне нужно заботиться о маме. А ты однажды устанешь от меня. Просто… всё это не имеет смысла.
Он, конечно, уже продумывал этот разговор.
— Ты это и хотела мне сказать? Раньше?
Я киваю, затаив дыхание. Лгать ему бессмысленно — он слишком проницателен и знает меня слишком хорошо.
