Это была единственная светлая полоска в тускло-серых неделях. Мы записались в программу, как только мне пришёл первый гонорар, — и почти сразу ей стало легче.
— Ты уверена, что это не эффект плацебо? Не перенапрягайся. — Я наблюдаю, как нож проходит в миллиметре от её пальца. — Давай я порежу.
— Сама справлюсь. И если это плацебо, то ты не должна мне об этом говорить, — улыбается она.
— Верно, — я начинаю разбирать почту. — Я очень рада, что тебе лучше.
— А ты как, держишься?
— Я в порядке. Тебе точно не надо помочь с...
— Я купила ещё «Ben & Jerry's».
— Мам, я в порядке.
Её нож замирает. Я поднимаю глаза, ожидая увидеть кровь, но она просто смотрит на меня. Сегодня она выглядит моложе: глаза блестят, щеки румяные. Брови сходятся в тёплом, участливом выражении, от которого у меня переворачивается желудок.
— Дом маленький, Клем, — мягко говорит она. — Я слышу, как ты плачешь по ночам.
Я перебираю в голове десяток оправданий — это ночные кошмары, я просто смотрю странное порно — но в итоге выдыхаю правду:
— Да. Я скучаю по нему.
Она вздыхает — и говорит то, чего я меньше всего ожидала.
— Это всё моя вина.
— Что? Почему? Тур закончился, я просто уехала. — Я ушла от него.
— Я ведь никогда не поощряла тебя идти за своими желаниями, — говорит мама. — А должна была.
— О чём ты вообще? — я прикусываю губу. — И при чём тут Том?
— Если бы ты не выросла так рано — не стала моей подругой, сиделкой, доверенным лицом, — может, ты бы покинула гнездо, ошибалась, влюблялась… А ты осталась здесь, встречалась с тем, кого я одобряла, оплачивала мои лекарства, следила, чтобы я не порезалась, — она делает глубокий вдох. — После твоего отца… Мне просто было страшно остаться одной. Прости, Клементина.
У меня сжимается горло.
— Я тоже не хотела, чтобы ты была одна.
Мамины брови хмурятся, но взгляд полон тепла. — Но это никогда не было твоей обязанностью.
— Ещё как было, — отвечаю я. И вдруг из меня вырывается то, чего я никогда не произносила — даже не думала вслух. — Если кто и виноват в твоём одиночестве, так это я.
Она кладёт нож.
— Почему ты так думаешь?
Грудь будто сдавливают изнутри. — Забудь.
— Клементина Б...
— Потому что ты родила меня, — выпаливаю я. — Потому что я появилась и всё испортила. Вы с папой, может, до сих пор были бы вместе, если бы меня не было. — Я смотрю вниз, ковыряю ноготь. — Тебе бы не пришлось меня растить… Может, ты была бы счастливее. Здоровее.
Это будто вынуть камень, что всю жизнь давил мне в обуви. Только теперь я понимаю, как давно живу с чувством долга — нуждой быть полезной, заботиться обо всех, лишь бы хоть как-то компенсировать сам факт того, что я родилась.
Когда я поднимаю взгляд, у мамы в глазах стоят слёзы.
— Ты — целый мой мир, Клементина. Ты делаешь меня счастливее всего на свете, и я бы не променяла тебя или момент, когда ты появилась, ни на что. Даже на возможность вернуть твоего отца. Быть твоей мамой — это подарок всей жизни. Поэтому мне жаль, что я не справилась с этим лучше.
— Эй, — я обхожу кухонную стойку, чтобы обнять её. — Ты справилась прекрасно. Всё ещё справляешься.
Когда она отпускает меня, говорит:
— Мне не следовало позволять тому, что случилось с твоим отцом, повлиять на то, чему я учила тебя в любви… Мы ведь были просто детьми.
— Это не то, что… — начинаю я.
— Я не хотела возлагать на тебя столько давления, заставлять поскорее остепениться. Просто я смотрела на тебя и видела всё, чем могла бы быть, всё, что могла бы иметь… Наверное, ты смотрела на меня и видела предостережение.
— Мам, нет, — качаю головой. — Я никогда так не думала.
И, может, я лгу — я действительно боялась её боли и одиночества, но это тоже правда. Я просто считала, что если мой отец смог уйти от такой удивительной женщины, как моя мама, то для меня надежды вообще нет.
Но она смотрит на меня, как Уиллоу, когда знает, что у меня есть лакомства.
— Тогда расскажи, что случилось. Почему ты последние две недели ходишь так, будто внутри тебя больше не горит свет. Ты утверждаешь, что он не разбил тебе сердце, так я пытаюсь понять, почему ты разбила своё сама.
Я скрещиваю руки на груди. — Я же сказала тебе...
— Нет, не совсем...
— Я не могу всё бросить, полностью изменить свою жизнь...
— Какую жизнь?!
Мой рот приоткрывается. Щёки заливает стыд.
Глаза мамы всё ещё блестят, она поднимает взгляд к потолку кухни и тяжело вздыхает.
— Ты официантка, милая. Проводишь дни, заботясь обо мне, хотя должно было быть наоборот. А тем временем позволяешь тому, что ты любишь, — этому невероятному таланту, который у тебя есть, — проходить мимо. Я была никудышной мамой, раз позволила тебе использовать меня и мою болезнь как оправдание, чтобы не рисковать, чтобы не жить по-настоящему. — Она вытирает слезу, будто та её раздражает. — Мне всё равно, погонишься ты за этим музыкантом или нет. К чёрту его. Он всего лишь мужчина, Клементина. Я просто хочу, чтобы ты пошла хоть за чем-то ради себя самой.
Она права, и боль от этого — будто удар топора. Я кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.
— Ты такая хорошая девочка. Ты столько всего пожертвовала ради меня за эти годы, и я ни на секунду не сомневаюсь, что делала ты это из чистого сострадания. Я это обожаю в тебе. Ты слышишь меня?
Я киваю.
— Но ты ведь и боялась. И я в этом не помогала. Влюбиться — не значит повторить мою судьбу. Попробовать — не значит провалиться. Боль не неизбежна.
— Мам...
— Я серьёзно. И если ты погонишься за своей мечтой, какой бы она ни была, со мной всё будет в порядке. Клиническое испытание или нет. Я твоя мама. Позволь мне наконец быть хорошей, ладно?
На этот раз, когда мы обнимаемся, мы не отпускаем друг друга очень, очень долго.
* * *
В ту ночь я не сплю.
Смотрю “Однажды” на ноутбуке, полностью выхожу из реальности, но всё равно плачу на повторе «Falling Slowly». Думаю о Томе — где он сейчас, почему не звонит и не пишет. Стараюсь не убеждать себя, что я всё раздула, а он уже сочиняет трагическую песню о другой женщине. Или что Джен была права, и он сейчас лежит в постели у Кары с сигаретой, пока я смотрю фильм про ремонтника пылесосов и складываю бельё.
Думаю о маме — как долго она прятала в себе эти страхи, что не была хорошей матерью. Часть меня злится, что она сказала это только сейчас — что ей было важнее держать меня в этом доме, защищая себя от нового одиночества, чем позволить мне искать счастье за пределами Черри-Гроув. Я не знаю, что делать с этой злостью, поэтому, когда мюзикл заканчивается, я включаю на YouTube пиратскую запись Hadestown.
Моё бельё — словно археологические находки с тура, и каждое напоминает о потере: футболка Кабаре, кепка с надписью I Enjoy Long Romantic Walks Through the Casino, которую Пит и я купили Молли в Атлантик-Сити, и смятое чёрное платье Pie-grièche от Тома, которое я так и не постирала, потому что у меня никогда не было вещей, требующих химчистки. Я бы отдала всё, чтобы найти его спортивки, случайно затесавшихся в мои вещи, но, увы, Лайонел — не халтурщик.
Из динамиков доносится печальный голос Эвридики, пока я прижимаю ткань платья к лицу и вдыхаю. В основном пахнет мной, что разочаровывает, но есть лёгкий след его парфюма, одеколона — чего-то вроде запаха после дождя. Мне приходится опереться о кровать, чтобы не упасть. Память не знает пощады.
Боль не неизбежна. Вот бы это можно было получить в письменной форме.
Но, может, в этом и суть. Это не прыжок веры, если есть страховка.
Пока не передумала, хватаю телефон и пишу сообщение. Пальцы быстро бегут по экрану, и выходит не то, что я планировала, но на этот раз я доверяю ощущению.
Клементина: Привет! Скучаю. Надеюсь, у тебя всё хорошо дома.
Клементина: Если ещё не поздно, передай своему другу Джейкобу, что я бы хотела пройти прослушивание.
