— Клементина, — бодро говорит Фрэнсис. Он коренастый, с типично ирландской внешностью: медные волосы, румяные щёки. — Мы много о тебе слышали. What's the craic?
— Что за трещина? — переспрашиваю я растерянно.
Я слышу улыбку в голосе Тома, когда он, заглядывая в духовку, поясняет: — Это значит «как дела».
— А, поняла. Всё хорошо. Долгий перелёт. — В воздухе пахнет солью, маслом и жаром. Желудок урчит так, что я почти смущаюсь. — Что он готовит?
Мия поглядывает на Тома, который с сосредоточенным видом помешивает что-то лимонное. — Похоже, хек. И, кажется, какие-то грибы и кале.
Я не знаю, что это всё значит, но благодарно киваю.
— Треска, грибы и салат с капустой, — уточняет Том, проскальзывая мимо меня, чтобы взять щипцы.
Я касаюсь его запястья. — Можно я помогу?
Его глаза блестят. — Всё под контролем.
— Том немного тиран на кухне, — говорит Мия с доброй улыбкой, покачивая Лиама, пока тот перестаёт капризничать. — Мы обычно не мешаем ему.
Я склоняюсь к ней.
— А он хоть вкусно готовит?
— Я слышу, — произносит Том в сторону парящего котла, — всё, что вы там шепчете.
Мия усмехается: — Хотелось бы соврать, но всё, что он делает — просто божественно.
— Слишком талантлив для собственного блага, — соглашается Фрэнсис, неся пиво к столу.
— И не говори, — вырывается у меня. — Видели бы вы, как он через забор прыгает.
Фрэнсис выглядит заинтригованным, но Том перебивает, улыбаясь краем губ:
— Всё, хватит разговоров. Садитесь, народ.
Когда подают ужин, я превращаюсь в участницу соревнования по скоростной еде — и явно лидирую. Рыба исчезает с моей тарелки быстрее, чем я успеваю жевать. Мия и Фрэнсис расспрашивают меня о Техасе — они никогда не были в Америке, и я отвечаю, насколько могу, между укусами. Том иногда подхватывает ответы за меня, как будто мы уже много лет делаем это вместе.
Мы говорим о том, как далеко поместье Тома от ближайшего продуктового магазина, и как счастлив Конри, что его папа вернулся домой. Оказывается, Мия видела несколько моих любимых мюзиклов в Вест-Энде в Лондоне. Дрова потрескивают в камине, пока мы ранжируем наши фавориты и улыбаемся, когда списки оказываются не такими уж разными. Том смотрит на меня весь ужин с тихой, сосредоточенной внимательностью. Будто не уверен, останусь я или уеду. Будто ему нужно быть начеку — вдруг я попытаюсь сбежать.
— Как тебе первый тур? — спрашивает Мия, укачивая Лиама в колыбели рядом, пока тот глядит на подвесную игрушку.
— Это изменило мою жизнь, — отвечаю я.
— Томми вернулся и две недели отсыпался. Ты тоже была вымотана?
Мне приходится прилагать усилия, чтобы не отвести взгляд от Мии. Том сидит прямо справа от меня, и я не могу увидеть его лицо. Сколько он им рассказал о нас? Хоть что-нибудь?
— Я почти не вставала с кровати. Мне было ужасно тоскливо.
Стул Тома поскрипывает, когда он меняет позу. Фрэнсис склоняет голову, в замешательстве: — Ты так скучала по гастрольной жизни?
— Я скучала по сцене. Нет ничего подобного энергии толпы на концертах Тома. И эти песни… мне они никогда не надоедали.
— Ты добра, — тихо говорит Том.
— Не знаю, что с тобой, — шутит Фрэнсис. — Я устал от них уже сто лет назад.
— Дома я не пою, — говорю я. — Там я просто официантка. И это было тяжело. Вернуться, я имею в виду. — Я вспоминаю, каково это было — снова надеть фартук и кеды. Почувствовать, что они сидят иначе, чем раньше. — Мой город вдруг показался меньше, чем когда-либо. Я вдруг подумала — а не умру ли я там? Но хуже всего было то, как сильно я скучала по Тому. Я скучала по нему так, так сильно. — Это, пожалуй, самое смелое, что я когда-либо произносила вслух. Когда я всё-таки позволяю себе взглянуть на него, в его глазах появляется осторожная надежда. Если я — преступница, а Том — шериф, он будто размышляет, не пора ли снять кобуру. Но теперь у него есть я, и пора бы ему об этом узнать.
Мия и Фрэнсис переглядываются — так, как это делают пары, когда видят, что другая пара только открывает то, что они сами знают уже много лет.
Когда Том и я поднимаемся, чтобы собрать пустые тарелки, Лиам начинает капризничать.
— Пора уложить малыша, — говорит Мия.
— Я приготовил гостевую комнату для вас троих, — сообщает Том, складывая посуду в раковину.
— Спасибо, Томми. Любимая, моя очередь, — предлагает Фрэнсис. — Я сам уложу его.
— Я не против, — улыбается Мия. — Он скоро уснёт, совсем вымотался.
Она целует Лиама в лоб, и я замечаю, как Фрэнсис смотрит на свою семью с чистым восхищением. Как Мия улыбается ему в ответ, кивая на ребёнка — немой вопрос: Ты можешь поверить, что мы сами создали это чудо? Между ними есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Что-то, о чём я даже не знала, что могу тосковать.
— Он чертовски мил, — говорит Том. — И, похоже, умный будет. Повезло тебе, что женился на ней, а то бы унаследовал твой дурацкий ум.
Смех Фрэнсиса гулкий, хрипловатый. Он прислоняется к кухонному столу.
— И не спорю. Мне повезло жениться на ней по многим причинам. Она прекрасная мать. — Он выдыхает, тяжело, но довольный. — Нам бы не помешал отпуск. Может, в конце месяца.
— Куда поедете? — спрашиваю я.
Фрэнсис наклоняет голову, прикидывая: — К морю, наверное. Может, в Дингл или Кинсейл. — Он поворачивается к Тому. — Разве ты и Иден не проводили там неделю? В доме её мамы, летом?
В вопросе нет ничего особенного. Если бы я была занята тем, чтобы разложить капусту по контейнерам, могла бы и не заметить, как тень проскользнула по лицу Тома. Но теперь уже поздно.
Фрэнсис старается бодро продолжить: — В августе там, конечно, жарковато, но сейчас, надеемся, уже попрохладнее.
Они говорят о погоде, но всё это звучит, как натужный рекламный диалог. Нелепо и неестественно — Том знает, что я услышала то, чего он не хотел раскрывать. То, к чему он был не готов. Но теперь уже всё равно. Я всё равно не слышу ничего, кроме собственного грохочущего сердца.
— Я вынесу мусор, — говорю я ровным голосом. — Спасибо за чудесный ужин.
— Клем...
Но я уже спешу к входной двери, безо всякого мусора, прежде чем Том успевает меня остановить.
38
Фрэнсис что-то бормочет о том, что ляпнул не то, но я не слышу ответа Тома — и знаю, что это потому, что он идёт за мной. Мои руки дрожат, когда я хватаюсь за входную дверь, и, наконец, распахнув её, понимаю, что снаружи льёт как из ведра. Проклятая Ирландия.
Что бы там ни подкинуло мне уверенности, будто я смогу перехитрить Тома на его родных, каменистых землях и в этой беспощадной погоде, — я упрямо держусь за это чувство. Пробираюсь сквозь кочки первоцвета и извивающиеся сорняки, обходя валуны и свежие лужи, которые заливают мне щиколотки грязью, пока не слышу низкий тембр его голоса, зовущий моё имя, — как Хитклифф на пустошах. Конри носится за нами, лает, как безумный, гром гремит над головой, я промокла до нитки и вовсе не собиралась плакать, но уже слишком поздно.
— Эй. — Он запыхавшийся, когда догоняет меня и берёт за подбородок. Я отворачиваюсь, чтобы спрятать слёзы. — Хватит. Тут тьма кромешная, и ливень стеной.
На веранде вспыхивает свет, отражается в глазах какого-то зверька в траве — тот шмыгает в густые заросли.
— Пойдём поговорим в доме, — говорит Том, сбиваясь с дыхания. — Там сухо.
Несколько секунд я просто смотрю на него. Ночная мгла Керри плотная, дурманящая, влажная. Я вдыхаю запах мокрого вереска и выдыхаю, дрожа.
— Это вот так любовь действует на людей?
— Ужасно, правда?
— Кажется, я схожу с ума.
— Я тоже, — хрипло смеётся он. — Эти последние недели без тебя… мне, пожалуй, нужна была бы эвтаназия.
Его ладонь всё ещё обхватывает мой подбородок, большой палец мягко скользит по влажной коже. Я хочу сократить расстояние — встать на цыпочки и коснуться его губ своими. Наши поцелуи всё дальше отползают в память, и я боюсь, что этот момент может стать началом забвения.
