— Я бы предпочла, чтобы вы поступили так, как хочу я, а не Мина, — проворчала Тамара, показывая этим, что не слишком надеется на то, что Мэриан сможет долго противостоять чарам Гаретта, если тот возобновит свои попытки соблазнить ее.
Слова Тамары возмутили Мэриан.
— Твоя племянница может и сама о себе побеспокоиться, — дерзко сказала она. — Не волнуйся. Его светлость может считать, что таким образом заставит меня признаться в каких-то воображаемых преступлениях, но время докажет мою невиновность. Если он настаивает на том, чтобы держать меня здесь, что ж, я готова подчиниться.
«И клянусь, что не потеряю своей невинности», — пообещала себе Мэриан. Она им обоим докажет, что они не правы, особенно Гаретту. Она больше не поддастся его чарам. После всех этих оскорблений и унижений, которые ей сегодня пришлось пережить, она уже не будет такой доверчивой дурой и не позволит ему даже прикоснуться к ней.
— Так, значит, мы договорились, ко всеобщему удовлетворению? — осторожно спросил Уильям, переводя встревоженный взгляд со спокойного лица хозяина на раскрасневшиеся лица женщин.
Гробовое молчание послужило ответом на его вопрос.
12
Мэриан сидела в тени яблони в своем любимом саду, подогнув под себя ноги, обутые в домашние туфельки, и спрятав их под пышными юбками. Томик Шекспира «Бесплодные усилия любви» лежал у нее на коленях. Одним пальчиком она заложила страницу, на которой сейчас остановилась, пока ее мысли витали где-то в облаках.
Она задумчиво поглядывала на большого, крепкого человека, который стоял в нескольких шагах от нее, делая вид, что он вовсе не сторожит ее, хотя это было именно то, чем он занимался. Гаретт определенно знал, как выбирать людей себе на службу. Этот служил Гаретту еще в Испании и был полностью предан своему хозяину. Мэриан приветливо ему улыбнулась, однако тот и бровью не повел, продолжая молча смотреть прямо перед собой.
Пожав плечами, Мэриан открыла книгу, но затем снова захлопнула с глубоким вздохом. Сегодня даже любимая комедия Шекспира действовала на нее угнетающе. Почему она прежде никогда не замечала этих грустных ноток, которыми пронизана вся пьеса? Как сказал один из героев в финальной сцене: «Наши любовные муки не заканчиваются, как в доброй старой пьесе: не у всякого Джека есть своя Джилл». И действительно, нотка отчаяния, звучащая в этих словах, нашла отклик и в ее душе.
Прошло уже две недели с тех пор, как Гаретт объявил ее своей пленницей, — две мучительно долгие недели. Мэриан и сама не знала, откуда у нее нашлись силы пережить их. Прежде всего — умер раненый солдат. Она была бы рада, если бы он смог сказать что-нибудь еще, что могло бы доказать Гаретту, что она не работала на сэра Питни. Но, с другой стороны, она боялась, что он может ненароком раскрыть ее тайну. И все же она стремилась из всех сил спасти его, поэтому его смерть потрясла ее. Он умер, так больше и не приходя в сознание. Вместе с его смертью умерла и часть ее надежд, оставив в растерянности, как ей теперь доказать графу, что она не принадлежит к числу сторонников сэра Питни, и что ей делать, чтобы убедить его выпустить ее на свободу.
Смерть солдата оказала сильное воздействие и на Гаретта. Он как-то сразу отдалился, стал невероятно серьезным. Несмотря на все ее опасения, находиться с ним в Фолкхэм-хаузе оказалось для нее так же безопасно, как и если бы это был один из ученых друзей ее отца, которые часто приезжали сюда раньше. Временами он совсем не обращал на нее внимания. Если же и замечал, то его суровый изучающий взгляд и холодная манера держаться выводили ее из душевного равновесия, хотя она и пыталась убедить себя и других, что ее это совершенно не задевает.
Мэриан с несчастным видом уставилась в пространство. Одержимость. Вот каким бы словом охарактеризовала Мэриан в эти две недели состояние Гаретта, полностью поглощенного своей целью. Временами она думала даже, что он так же, как и она, хотел бы забыть тот день в библиотеке, чтобы полностью сконцентрироваться на делах гораздо для него более важных.
Когда он заговаривал с ней, что случалось не так уж часто, то говорил, к ее некоторому удивлению, об управлении имением или интересовался ее мнением по некоторым вопросам ведения дома. Разговаривал Гаретт вежливо и очень сдержанно, о сэре Питни не было сказано ни слова, но чувствовалось, что эта тема постоянно присутствует при их общении, прокладывая между ними незримую пропасть.
Хуже всего было то, что каждый день начинался с одного и того же вопроса, на который она не могла ответить, — кто она такая? Каждый раз, когда он задавал ей этот вопрос, ей хотелось в ответ дерзко задать ему тот же вопрос, потому что временами она и в самом деле не знала, кто он такой. Был ли он расчетливым интриганом, который погубил своими кознями ее отца, чтобы завладеть поместьем? Был ли он бессердечным, развращенным роялистом, развлекающимся с королем во Франции? Или это был обаятельный, веселый мальчик из ее детских фантазий?
Но одну вещь она знала совершенно точно. Он был способен одним своим прикосновением зажечь в ее душе бушующий вихрь эмоций. Даже теперь, спустя две недели, воспоминания о его жарких поцелуях заставляли ее трепетать, вызывая незнакомую ей ранее боль в груди, там, где он бесстыдно касался ее руками и губами… Она не понимала чувств, которые он вызывал в ней. Она не была к ним готова.
Ее мать как-то попыталась рассказать ей об удовольствии, которое женщина получает в объятиях мужчины, но, будучи довольно спокойной по своему характеру, она описывала это с такой туманной неопределенностью, что Мэриан даже не могла сейчас сравнить что-то из этих рассказов с ее собственным, хотя и не очень большим, опытом.
Мэриан было известно, что делают мужчина и женщина, уединившись в свои покои. Проведя годы над книгами по медицине и постоянно помогая своим родителям, Мэриан многое узнала о строении тела мужчины и женщины и о том, что происходит между ними. Но она старалась не задумываться над самим актом, так как видела в нем что-то довольно отталкивающее, постыдное и очень странное.
Однако за эти две недели она, казалось, думала об этом даже слишком много. Можно даже сказать, что она думала об этом постоянно. В такие моменты ей очень хотелось знать, на что бы это было похоже, если бы тело Гаретта слилось с ее телом, если бы его волшебные руки касались ее самых интимных мест, а его требовательные, жадные губы опустились ниже…
— Фу! — сказала она громко, рассердившись на себя за столь постыдные мысли. Она поклялась, что не позволит ему соблазнить себя, и все же постоянно думает о том, что бы было, если бы он все же ее соблазнил! Но что хуже всего, как только ее тело начинает вспоминать о его ласках, как тут же в голове возникают тревожные мысли о том, кто он такой.
