тоже мне место нашел… Вон зеленый какой-то дохлый валяется… У нас на Тарик десять минут всего, там бы и ссал на здоровье…
Медленно, очень медленно до Обнорского дошло, что говорят по-русски. Он зашевелился и попытался крикнуть, но из горла вырвался только еле слышный хрип.
– Смотри, смотри – этот дохлый шевелится! Илья! Назад! Назад, кому говорю! Не трогай эту падаль, пальнет еще… Новоселов, мать твою!!!
Голос визгливо кричал что-то еще, но Андрея уже переворачивали на спину сильные руки, а секунду спустя он увидел над собой заслонившее все небо лицо Илюхи.
– Андрюха?! Обнорский?.. Палестинец, ты живой? Виталий Андреевич, это же Андрюха Обнорский из Седьмой спецназа! Он ранен!..
Андрей всхлипнул, хотел что-то сказать, но не успел – лицо Ильи завертелось перед глазами, распалось на разноцветные шары, которые лопнули и уступили место блаженной, ласковой темноте.
…Ему не дали насладиться этим долгожданным покоем – чьи-то руки куда-то несли его, тормошили и переворачивали, вытаскивали из черного тумана. Обнорский сопротивлялся и не хотел выходить из него, но руки были сильными и не обращали внимания на его слабое барахтанье. В конце концов Андрей уступил, и черный туман сменился сначала розовым, а потом голубым, счастливого покоя уже не было, потому что сквозь забытье начала проникать боль вместе с осколками каких-то мыслей… А потом к нему пробился голос. Знакомый голос. Кто говорит?
– Не прикидывайся, ты меня узнал. У нас мало времени, слушай меня внимательно…
Конечно, Обнорский его узнал. У его кровати на белом пластиковом стуле сидел полковник Грицалюк собственной персоной и что-то быстро жевал – такая у него была привычка, любил грушник обязательно что-нибудь жевать во время разговора.
– Где я? – разлепил губы Андрей.
– Ты в госпитале министерства обороны, с тобой всё в порядке. Пока. Насколько будет в порядке дальше – зависит только от тебя… Ты меня понимаешь?
– Нет… – слабо качнул головой Обнорский.
Грицалюк усмехнулся и потрепал Андрея по лежавшей на простыне руке:
– Сейчас поймешь. Через пару часов к тебе заглянет генерал Сорокин – ему уже доложили, что ты приходишь в себя. Он будет задавать тебе вопросы, и от того, как ты на них ответишь, будет зависеть не только твоя жизнь, но и жизнь твоих близких. У тебя ведь жена молодая в Москве, папа с мамой в Ленинграде, братишка в музыкальную школу ходит – правильно? Грустно ведь будет, если со всеми ними вдруг начнет что-то случаться? Например, если твой братик не дойдет до школы – в Питере такое движение, ужас…
– Чего вы от меня хотите? – Обнорский был очень слаб, от малейшего движения его тело покрывалось испариной, а голова начинала кружиться, у него не было сил ни на гнев, ни на ненависть, ни на сопротивление…
– Я хочу, чтобы ты забыл про всякие глупости, которые могли тебе привидеться в бреду. Ты попал в сложную, стрессовую ситуацию, получил несколько ранений, потерял много крови… В таком состоянии очень легко сделать неправильные выводы и проявить неадекватную реакцию…
Слова, которые произносил полковник, журчали убаюкивающе, они мягко душили Обнорского, который начал задыхаться и хватать ртом воздух, как вытащенная из воды рыба… Ему стало больно от тех усилий, которые он прилагал, чтобы понять, о чем говорит полковник.
– Ситуация у тебя однозначная: если ты вдруг начнешь рассказывать о том, что тебе пригрезилось – не будет ничего, кроме лишних проблем. Причем заметь – проблем только для тебя. В посольстве тебя никто, кроме меня и Вити Кукаринцева, не видел – свидетелей нет… Вити тоже нет – его тяжело ранили в ту же ночь, что и тебя, сейчас его эвакуировали через пролив, но, думаю, до Москвы он не дотянет… Я не знаю, что там между вами случилось когда-то… Но сейчас никто в этом ковыряться не будет, поверь. Ташкоров мертв. Царьков, кстати, царство ему небесное, тоже… Получается, что на мое слово может быть только твое и ничье больше… Как ты думаешь, кому в этом случае поверят? Но зачем вообще доводить все до не нужной никому драматизации? Зачем тебе и мне лишние проблемы? Ты просто должен забыть о своем втором приходе в посольство. Ты до него не дошел, понимаешь? Тебя ранили тогда же, когда погиб твой Назрулло. Или чуть позже – ты сам вспомнишь… Никаких поручений Сорокина ты мне не передавал. Поэтому нами в посольстве и было принято решение не препятствовать товарищу Исмаилу попытаться вырваться из кольца – решение это диктовалось конкретной обстановкой и желанием сохранить жизнь женщин и детей… Никто же не знал, что к утру подойдут фаттаховские бригады…
Андрея буквально гипнотизировал рокочущий голос Грицалюка, заставлявший неотрывно смотреть в водянисто-серые глаза полковника.
– Ты же неглупый парень, пойми, выбора у тебя нет… Кстати, ты не знаешь, что это за два палестинских лейтенанта, которые седьмого утром каких-то наших девок из «Кресента» вытащили? Завалили еще там кого-то, настоящую бойню устроили… Не слыхал про них?
Обнорский еле-еле, с трудом мотнул головой:
– Нет. Не слыхал.
Грицалюк заулыбался:
– И я не слыхал. Пока. А может, и вовсе не услышу – в зависимости от того, что ты решишь… Палестинцы-то, говорят, злые, ищут тех, кто их братков завалил, не дай бог найдут… А ведь от них, Андрюша, и в Антарктиде не спрячешься, поверь мне, сынок, я всю жизнь на Ближнем Востоке…
– Верю, – прошептал Обнорский. – Верю…
– Вот и молодец, – похвалил его Грицалюк. – Из тебя может толк выйти, парень. Соображай и дальше в том же духе – времени в обрез. При таком говенном раскладе, какой у тебя сейчас на руках, любой нормальный человек должен согласиться на хорошее предложение… Ты пойми, я ведь тебе зла не желаю…
Андрей молчал и пытался переварить все услышанное. Он многого не понимал и не знал, что полковник отчаянно блефует, пытаясь спасти свою шкуру, от которой уже припахивало паленым. Обнорский не мог тогда даже предположить, что Грицалюк не стал бы никогда с ним договариваться, если бы не крайняя необходимость. Если бы полковник мог – он просто уничтожил бы Андрея (что, кстати, уже и пытался однажды сделать – руками Куки) как ненужного свидетеля. Ну кто мог предположить, что этот студент выживет? Можно было бы, конечно, попробовать убрать его и в госпитале, но это уже был бы явный перебор, и, даже если бы все прошло внешне чисто, у многих возникли бы вопросы. А их и так много. А в той системе отношений, в которой Грицалюк прожил всю свою сознательную и очень грешную
