Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

до тридцати» в этот раз стала скульптура, так что работы Энджи, несмотря на то что в прошлом году нью-йоркский журнал «Внутри искусства» особо отметил ее картину, выставляться не будут, но недели перед открытием будут напряженные. Идара с пониманием относилась к болезни Роберто и всегда находила Энджи замену, когда та летала домой, но ожидала, чтобы по возвращении Энджи выкладывалась на работе по полной.

Энджи втащила чемодан и рюкзак в квартиру: свет везде был включен, Джулиан спал на диване, на журнальном столике были разбросаны бумаги, а на папке с документами по делу Рэнди Мартина стояла пустая бутылка из-под вина. В раковине высились одни немытые тарелки, другими была усеяна маленькая столешница, в углу ютилась пустая бутылка из-под виски. На столике у дивана стояла ваза с букетом из поникших гвоздик, гипсофил и роз – вода испарилась, и бутоны из последних сил цеплялись за жизнь. Джулиан не проснулся, и Энджи пару раз щелкнула выключателем, а потом со всей силы хлопнула дверью, но он только перевернулся на другой бок и захрапел. Так повторялось последнюю пару месяцев. Всякий раз, вернувшись от Роберто и Ливии, она находила квартиру в раздрае. Джулиана тоже.

Она стояла посреди комнаты, спрашивая себя, в такую ли привычную жизнь хотела вернуться.

Когда на следующее утро Энджи проснулась, на кухне было чисто, а Джулиан уже сходил в душ. Он сидел за кухонным столом, пил черный кофе, читал «Нью-Йорк таймс» и улыбнулся ей так, будто не вырубился вчера на диване.

– Как твой отец? – спросил он.

– Хорошо, – ответила Энджи. – Как себя чувствуешь?

Джулиан пожал плечами.

– Нормально. А почему ты спрашиваешь?

– Ты, кажется, вчера много выпил.

Джулиан сжал зубы.

– Тебя не было целую неделю, Энджи. Я все это выпил не вчера. Сколько та бутылка виски у нас стояла?

Эти разговоры повторялись из раза в раз. Каждый раз находилось объяснение. Джулиан говорил, что почти каждый день был на работе до десяти или одиннадцати, иногда и дольше, значит, он выпил все это на выходных. Еще она знала, что в пятницу вечером он ходил куда-то с коллегами, а почти всю субботу опять провел на работе, потому что в субботу Энджи выскользнула из кухни, чтобы позвонить ему втайне от матери, и оказалось, что он в офисе. Правда, выглядел он нормально, так что, может, и не врал.

– Иди выпей кофе, – сказал Джулиан. Он встал и налил ей чашку, потом взял вазу с поникшими цветами и поставил на кухонный стол. Несколько изможденных розовых лепестков слетели со стебля и упали в его чашку.

– Это тебе. Двадцать восьмого февраля тебя не было, но я все равно хотел вспомнить ее в тот день.

Энджи, все еще раздраженная, села, но была слишком эмоционально истощена, чтобы ругаться. По крайней мере, он всегда помнил о Диане. Прошлый год дался им обоим тяжело. Она почти каждый месяц уезжала на неделю. В Лоджполе она заменяла Ливию в ресторане, чтобы та могла больше времени проводить дома, вела бухгалтерию, которой раньше занимался Роберто, и ухаживала за ним, когда в ресторане была Ливия. Она хотела быть там, хотела помочь, но не могла не беспокоиться о Джулиане и о том, что теперь зарабатывает на двадцать пять процентов меньше. В Нью-Йорке же она постоянно работала, чтобы компенсировать отлучки, а в свободное время беспокоилась о результатах следующей томографии отца или о его самочувствии после очередного курса химиотерапии. Она стала общаться с бывшим одноклассником из Лоджпола, Дэвидом, который тоже был в команде по лыжам, и он предложил иногда заезжать в ресторан и проведывать ее родителей на случай, если они станут что-нибудь утаивать, но Энджи все равно было стыдно, что она далеко. Тот год был словно непрерывный конвейер стыда и беспокойства.

– Тем более надо рассказать им о нас, тогда я тоже смогу приезжать, – повторял Джулиан, но время было неподходящее. Она так и не забыла вечер после похорон Дианы и шершавые руки матери, которыми та прибирала кухню, смахивая со столешницы крошки и собирая полупустые бумажные стаканчики с кофе и виски. Все разошлись, даже священник и дамы из церкви, и тишина в доме всем троим казалась невыносимой. Роберто, с покрасневшими и опухшими глазами, поднялся наверх и лег, но Ливия, сжав губы, схватила Энджи за плечи. Высокая, с широкими плечами и талией, она сверху вниз посмотрела на Энджи. У нее глаза не покраснели; в них была злость. Ливия заперла скорбь глубоко внутри, и ее место заняла ненависть.

– Это он сделал, я знаю. Что бы ни случилось, в этом виноват он, – без обиняков сказала она. – Не смей больше с ним видеться. Не смей разговаривать ни с ним, ни с его семьей, если хочешь остаться частью этой.

Энджи слишком горевала, чтобы спорить, и мать встряхнула ее за плечи так сильно, что в шее хрустнуло. Ливия обладала поразительной способностью учуять правду – как собака, которая ищет взрывчатку, или крыса, обученная находить в лабиринте еду. Она применяла эту способность к Энджи, к сотрудникам ресторана, к любому, кто переходил ей дорогу. А потом безжалостно вершила возмездие. В случившемся был виноват не только Джулиан, но и Энджи, но если Ливия так злится, лишь подозревая Джулиана в том, чего не может доказать, как бы она отреагировала, если бы узнала, что Энджи тоже замешана? Уж лучше молчать.

– Ты меня поняла? – спросила мать. Огромными ладонями она схватила Энджи за щеки и сжала, словно тисками, так сильно, что у Энджи заслезились глаза. Она кивнула, и Ливия встряхнула ее последний раз, отвернулась и поднялась наверх, в спальню.

В следующие годы Энджи наблюдала, как мать при любых обстоятельствах избегает абсолютно всех из семьи Дюмон. Ее злость так и не ослабла, и Энджи не хотела испытать ее на себе. Проще было жить двумя жизнями, избегая конфронтации. Весь прошлый год она чувствовала, будто застряла между двумя мирами: тем, в котором выросла, и тем, который создала для себя сама. Путешествовать из одного в другой, не смешивая новую жизнь со старой, было изматывающе. Ей хотелось двигаться дальше, двигаться вперед.

– Спасибо, – только и сказала она Джулиану. – Красивый букет.

Он фыркнул.

– Ну да, был. Я так много работал на прошлой неделе, что забыл долить им воды. Они как будто устали.

«Прямо как я», – подумала Энджи.

– Я видела на столе документы по Рэнди, – сказала она. – Как продвигается?

– Не очень. Одно из дел, на которое я опирался при апелляции, только что пересмотрели, и теперь нужно частично перестроить линию защиты. Подать апелляцию надо через пару недель, и наша позиция выглядит гораздо