Людмила медленно открыла и принялась тщательно исследовать содержимое своей сумки точно так же, как это дюжину раз делала у нее на глазах мадам Рубинштейн.
— О, вот крошечный образец. — Она достала маленький тюбик и выдавила немножко крема на тыльную сторону протянутой руки Александры. — На ощупь он словно бархатный, правда? Смотри, как он мгновенно впитывается в кожу…
Александра потрогала свою руку кончиком указательного пальца.
— Да, — задумчиво согласилась она. — Действительно, напоминает бархат. Как он называется? Я хочу заказать тонну!
Людмила улыбнулась — к тому времени она уже сознавала, какое впечатление производит ее живая улыбка.
— В моей семье его называли «Hanacke Dozinky», что значит «праздник урожая»; это большие торжества в деревнях области Гана в Моравии, откуда родом мой отец. Иногда крем называли просто «кремом невест», так как он совершенно особенный, и мы берегли его для исключительных случаев. — Ни слова из того, что она говорила, не соответствовало истине, но ее речь нельзя было назвать экспромтом. Она репетировала свое будущее интервью прессе. Она тщательно подбирала каждое слово. И опять, ее благодетельница, мадам Рубинштейн, не ведая того — как бы она ни была разъярена, — научила ее кое-каким секретам, как лучше представлять косметическую продукцию широкой публике.
— Звучит совершенно очаровательно, — восхитилась Александра. — «Крем невест» — чудеснее не бывает, хотя, дай-ка мне подумать… — Она откинула голову на спинку кресла. — Тебе не кажется, что такое название может отпугнуть старых дев, которые нуждаются в подобном средстве больше всех? Почему бы тебе просто не дать магазину и крему свое имя? Людмила! Это необычное имя. В конце концов, если Бенедикт имеет к этому хоть какое-то отношение, ты станешь второй Еленой Рубинштейн или Элизабет Арден! — Она замолчала, а потом добавила с иронией: — Держу пари, он захочет, дорогая, чтобы ты использовала свое полное имя — Людмила Тауэрс, причем «Тауэрс» будет выведено огромными, четкими буквами.
Поздно вечером — а вечер выдался на редкость тихим и спокойным, и на небе сияла полная луна, — когда Бенедикт вернулся с работы, Людмила попросила Торпа накрыть столик на двоих на террасе, куда выходила их спальня. Внизу, до самого горизонта, простирался город, сверкающий тысячами огней.
— Оставьте все как есть, Торп. Я позвоню, когда мы закончим.
Ужин состоял из любимых блюд Бенедикта: простой, правда, приправленный специями, холодный суп, отменная холодная лососина и салат, сыр бри лучшего качества и бутылка «Поммери», стоявшая в ведерке со льдом.
Пока Бенедикт принимал душ, Людмила сменила костюм, в котором ходила на ленч, на одно из его любимых неглиже из светло-серого шифона, сквозь который ее кожа сияла, словно алебастровая.
Он выглядел усталым, и Людмила стала нежно массировать его шею и плечи, как только он сел за стол. Спустя несколько минут он сказал:
— Иди сюда.
Он притянул ее к себе на колени и, распахнув шифоновый пеньюар, скользнул руками по ее телу и накрыл ладонями обнаженные груди.
— Кажется, они налились… Да, налились. — Он поднес ко рту сначала один сосок, потом другой. — Романтический ужин затеян для того, чтобы сообщить мне новость, которую я до смерти хочу услышать? Ты, наконец, беременна, моя дорогая?
Она застыла. Хотя он постоянно задавал ей этот вопрос в первый год их брака, в последнее время он не заговаривал о беременности.
— Нет-нет, не думаю.
Он стиснул ее в объятиях.
— Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Давай забудем про ужин и немедленно отправимся в постель. Я чувствую, что сегодня та самая ночь.
На миг она вышла из роли жены, молчаливо соглашавшейся со всем, что бы ни сказал или ни сделал ее муж. По-прежнему крепко прижатая к его пиджаку, она сказала:
— Нельзя ли попозже? Мне не терпится рассказать тебе о моей сегодняшней встрече с Александрой.
Бенедикт оттолкнул ее на расстояние вытянутой руки и разглядывал ее с выражением, к которому она уже успела привыкнуть, слегка озадаченным и немного возмущенным, словно он хотел сказать: «Ну, и чем ты на сей раз меня удивишь?»
— Как подробности ленча с уважаемой миссис Сэнфорд могут сравниться с тем, что я готов тебе предложить, — это выше моего понимания. Ну, хорошо. Садись там, подальше от меня, и корми меня. А потом я послушаю.
За ужином Людмила повторила все, о чем говорила Александра, почти слово в слово, в том числе и замечание о сигаретах с фильтром.
— Она предложила мне назвать салон, а также и основной крем по уходу за кожей «Людмила». Неплохая идея, правда?
Бенедикт нахмурился.
— Я думаю, это совершенно ужасно.
Людмила вздрогнула, ощутив необъяснимую тревогу.
— Почему? Я полагала… Мне казалось, тебе нравится мое имя.
— Нравится? — Он словно впервые задумался об этом. — Мне нравишься ты. Между нами, я тебя обожаю, но твое имя… — Он сделал паузу. — Если поразмыслить, оно мне никогда не нравилось. Поэтому я называю тебя Лу. — Он залпом выпил свой бокал.
Он не без радости отметил, что Людмила смотрела на него с печалью и унынием. Да, ему пришлось не по вкусу, что жена предложила повременить с постелью. Позже он заставит ее заплатить за это.
Бенедикт налил себе второй бокал вина, и, пока он пил, ни один из них не произнес ни звука. Он поднялся и подошел к краю террасы, чтобы полюбоваться на сияющий огнями город. Повернувшись спиной, он промолвил наконец:
— «Лу» может быть сокращением какого-нибудь другого имена «Людмила» — имя фрицев. Оно звучит слишком по-немецки, чтобы способствовать процветанию любого бизнеса в этой стране, даже сейчас. Сегодня я уже говорил Норрису: пусть война закончилась почти десять лет назад, но я не вижу, чтобы американцы охотно покупали новые «мерседесы», хотя они собираются ставить на машины первые системы автоматической подачи топлива. — Он обернулся, прислонившись к балюстраде. — Я определенно никогда не куплю ни одной, и то же самое относится к японским машинам — если бы они даже оказались настолько глупы, чтобы начать производство автомобилей.
В душе у Людмилы все кипело, хотя внешне она оставалась бесстрастной и спокойной, дожидаясь, когда Бенедикт закончит свою лекцию. По-немецки! Да как он смеет так оскорблять ее, зная, что пришлось пережить ее семье во время немецкой оккупации? Тогда как Бенедикт продолжал рассуждать о послевоенных международных отношениях, мысли Людмилы обратились к ее бедной матери и милой малышке Наташе. Как ужасно, что ее младшая сестра растет в стране, находящейся под властью не менее жестоких завоевателей. Наташа. Ей захотелось плакать. Ее маленькой сестричке уже исполнилось четырнадцать, и она понятия не имела, что значит — жить в свободном мире.
