Он вел себя как настоящий деспот, когда речь шла о том, что ели его немногие приятели, с которыми он ходил обедать, за исключением Виктора, но, с другой стороны, Виктору никогда и не нужно было ничего объяснять.
Он стоял на пороге открытия. Сейчас он уже в этом не сомневался, хотя он никому не говорил об этом, даже Виктору, который тем не менее почувствовал, что его младший брат готов «разродиться», как он выразился.
Он не прикасался именно к этим пробиркам уже несколько месяцев; как бы он ни был восхищен запахом вначале, по опыту работы он знал, что решительно невозможно день за днем нюхать одно и то же и надеяться добиться совершенства. Вместо этого нос устает и больше не чувствует букет.
Он знал, что необходимо одновременно заниматься несколькими вещами, чтобы сохранить свежесть восприятия. И вот теперь он почти у цели. Накануне вечером он подумал, что достиг ее. Он готов подождать еще один день, но после того, как сегодня он внес едва заметное изменение, он почувствовал уверенность, что духи в пробирке номер пять имеют исключительный запах, который произведет фурор; до последней капли эти духи были произведением искусства, как и самые знаменитые духи в мире — «№ 5» от мадемуазель Шанель.
Духи из пробирки номер четыре были тоже по-своему самобытны, но благодаря крошечной, однако очень существенной добавке, которую он сделал сегодня в порыве вдохновения, он был уверен, номер пять — то, что нужно. Вскоре он будет готов помириться с великой мадам Рубинштейн, которая по-прежнему обладала замечательным «нюхом», несмотря на весьма преклонный возраст. Да, она примет его с распростертыми объятиями, когда он скажет ей, что создал духи, которые не только прославят ее еще больше, но и принесут миллионы в ее казну — равно как и в его собственную!
Ян почувствовал нарастающее возбуждение, однако заставил себя лечь в постель. Он прекрасно понимал, что об этом не должна узнать ни одна живая душа, пока на контракте не будет стоять имя мадам Рубинштейн. Прежде чем выключить свет, он вновь подумал о Людмиле и о ее институте.
После встречи с великой Еленой, если все пройдет, как он надеялся и рассчитывал, он заедет на Шестьдесят вторую улицу. Если Людмила действительно часто там бывает, как утверждает автор статьи, то он сможет увидеть ее снова — лучшего способа отпраздновать победу и придумать нельзя. Вероятно, она согласится пойти с ним выпить кофе. Вероятно, у них даже могут появиться общие деловые интересы. Вероятно, он вернется в Нью-Джерси, имея двух новых клиентов вместо одного: одного очень крупного, другого — только начинающего становиться на ноги. Он часами думал об этом, не в силах заснуть.
Спустя три недели, когда часы на колокольне собора Св. Патрика начали отбивать десять утра — час назначенной встречи, — Ян вошел под сень величественного восьмиэтажного здания на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы, где находился главный штаб всемирной компании «Елена Рубинштейн» и флагманский салон.
Несмотря на холодный день, Ян весь вспотел. Утром, когда он выходил из дома, ветер сорвал у него с головы котелок, который он обычно надевал на деловые встречи, и понес шляпу через Гудзон.
Десять дней потребовалось на то, чтобы секретарша, говорившая ледяным тоном, ответила на два его звонка; тем не менее она получила указания назначить встречу, если о таковой попросят. Яна веселила эта ситуация не меньше, чем волновала. Он не сомневался, что мадам Рубинштейн полагает, будто он явится к ней со шляпой в руке и униженно попросит взять обратно на работу. Ну так ее ждет большой сюрприз, и шляпу все равно унес ветер.
Ему было сказано пройти через служебный вход со стороны Пятьдесят второй улицы, там он назвал свое имя принимающей посетителей секретарше, одетой в форму бледно-лилового цвета, в тон стенам. Она провела его по длинному коридору в приемную, куда сходились двери сразу нескольких кабинетов, где секретарши пили кофе из светло-вишневых кружек, в тон пишущим машинкам.
Стояла необычная тишина, и Ян удивился, что секретарши не трудятся усердно, как он привык видеть в лондонской конторе в те дни, когда мадам находилась в офисе. Скоро он понял почему.
Его пригласили присесть на софу с золочеными кистями, которая смотрелась бы более уместно в домашней обстановке, нежели в офисе. Перед ним лежал экземпляр последнего номера «Вог», и он заметил золотые скрепки, заложенные в первом разделе, чтобы отметить рекламные объявления «Рубинштейн», а также две серебряные скрепки, отмечающие редакционные статьи о «Рубинштейн». Аналогичную практику Мадам установила в лондонском и парижском филиалах.
Не успел он открыть журнал, чтобы прочесть первую передовицу, как из соседнего кабинета вышла энергичная молодая женщина и сказала без тени сожаления:
— Я Руфь Хопкинс, секретарь мадам Рубинштейн. Ввиду чрезвычайных обстоятельств она была вынуждена срочно уехать на фабрику в Лонг-Айленд Сити. Она распорядилась, чтобы я проводила вас к начальнику отдела кадров, который…
Ян вскочил на ноги. Он был зол, как никогда. Он не отдавал себе отчета в том, что говорит.
— Я пришел не затем, чтобы встречаться с начальником отдела кадров. Мадам Рубинштейн, как всегда, демонстрирует свои дурные манеры и незнание человеческой натуры. Как она смеет!
Его вспышка, похоже, нисколько не смутила молодую женщину, хотя другие секретарши открыто уставились на него.
— О, прошу прощения, — сказала она, явно не чувствуя никакой вины. — Вы хотели бы видеть кого-нибудь еще? Начальника отдела маркетинга? Рекламы? Вы заинтересованы в заключении контракта на поставку какого-либо товара?
Ян презрительно фыркнул. В этот миг он осознал всю бесплодность своей мечты. Вот как мадам Рубинштейн будет к нему относиться, если он продаст ей свои уникальные духи — как к простому поставщику, а он достаточно наслушался ее высказываний о поставщиках, которых она считала жуликами, мошенниками и идиотами, и не забудет об этом до конца дней. Не имело значения, что изысканный аромат мог долгие годы приносить обеим компаниям — его и ее — огромные деньги, не говоря уж о его личном авторском гонораре. В глазах мадам Рубинштейн он останется поставщиком, а не артистом; с тем же успехом он мог бы продавать бутылочные пробки или пуховки для пудры.
Виктор был прав. Рубинштейн не способна относиться к людям, которые ведут с ней дела, как к равным. Он снова пытается сунуть голову в петлю, от которой Виктор некогда избавил его.
Хотя Руфь Хопкинс шла за ним по пятам вдоль всего коридора, инстинктивно чувствуя, что ее начальница не обрадуется, если она даст ему ускользнуть, Ян был настолько взбешен, что даже не отвечал ей, пока не добрался до лифта. И только когда открылись двери кабины, он сказал:
