Но, приехав, домой, Дора должна была приготовить обед и заняться кашлем Эми. Харриет Николлз провела беспокойную ночь, и за ней тоже следовало поухаживать. Дора хотела обо всем рассказать Джози, но та принимала родственников, и ее не интересовали дела. После обеда она осталась составить компанию Роберту, а Дора направилась к своим пациентам.
Когда она, наконец, удалилась к себе, то постель ей показалась одинокой, как никогда. Хорошо бы вернуться к себе домой и спать в кровати, которую они делили с Пэйсом, но жить одной в доме небезопасно. Ей надо с кем-то говорить и чтобы кто-то ее хвалил за правильный поступок, и при этом она не могла унять угрызения совести. Ложь умолчания – все равно ложь, и ее подпись на документе – подложная.
Теперь, конечно, ничего нельзя изменить, но люди шерифа не смогут выгнать их из дому. И эта мысль утешила Дору.
Граф лежал, откинувшись на подушки, тяжело дыша. Больные легкие забила мокрота. Красивые черные волосы выцвели, сильно тронутые сединой. Тяжелые бархатные занавеси у кровати повытерлись на краях, да и все убранство богато отделанной спальни являло следы изношенности. Оконные драпри заслоняли путь солнечным лучам и мешали оценить степень разрушения и упадка былой роскоши.
– Найди ее, – приказал больной, комкая старое письмо и стукнув кулаком по одеялу. – Найди и привези сюда.
Человек помоложе безостановочно мерил шагами некогда изящный ковер. Он снял сюртук и галстук, и полотняная рубаха чересчур вольно расстегнулась на шее. Угрюмые, когда-то юношеские черты с возрастом огрубели. Толстые надутые губы говорили скорее о жестокости, нежели о чувственности. Глаза под набрякшими веками раздраженно обратились к больному.
– А ты думаешь, я не пытался? Но там же идет война. Письма идут неделями, месяцами. Последнее могло где-то затеряться. Мой поверенный сломал ногу, садясь на корабль. Одна дьявольская трудность все время сменяется другой.
– Поезжай сам, – хрипло приказал немощный больной. – Поезжай и доставь ее ко мне.
«Черта с два я поеду», – мстительно подумал Гарет, насупившись, и хлопнул, выходя, дверью. Если бы не последняя воля старой леди, он бы вообще ни о чем не заботился. Ему давно хотелось заграбастать наследство этой шлюхи, а потом хоть бы она снова утопилась.
И может быть, он сам не отказался бы ей в этом помочь.
И, пораскинув своим проворным умом, Гарет сразу же выработал несколько интересных способов овладения чужими деньгами.
Пэйс чувствовал, как солнце все сильнее припекает его непокрытую голову, а желудок выворачивается наизнанку. Он смотрел на угловатую фигурку маленького мальчика у своих ног. Малышу не больше пяти-шести лет. И. уже никогда не исполнится семь. Кровь сочилась из раскроенного черепа ребенка.
Пэйс перевел взгляд на дорогу гибели и разрушения, по которой он только что проехал. Сначала он надеялся, что этот мальчик жив. Теперь он вообще не надеялся найти хоть одного уцелевшего. И желудок опять свела судорога от того, что он увидел сейчас, от того, что видел каждый день в последние несколько недель. Война превращала людей в животных.
За спиной беспокойно столпились его солдаты, и Пэйс заставил себя снова двинуться в путь к маленькой ферме. Шерман был склонен разрушать символы богатства и рабства во время своего марша по Джорджии. Но за подобное варварство Шерман ответственности не нес. Скромный фермерский домишко не мог представлять никакого интереса для армии в походе. Дом напомнил ему родное гнездо Доры, двухэтажная обитель добросердечия и любви с цветами у порога. Здесь не держали рабов, не было и намека на богатство. Жила одинокая женщина с детьми, изо всех сил старавшаяся свести концы с концами без помощи мужа.
Под бесформенной грудой старого платья и нижних юбок он увидел тело женщины. По ее позе, по тому, как она лежала, растянутая на траве, можно было сразу догадаться, что женщина умерла не тихой, мирной смертью. Кровожадные звери, сбежавшие из армии Шермана, насытили здесь все прихоти своего голода. Пэйс не мог сказать с уверенностью, кто напал на женщину, может, это были дезертиры из его собственных рядов. Вряд ли это имело значение. Мертвый человек всегда мертв независимо от того, кто отнял у него жизнь.
Он набросил свой сюртук на прекрасное лицо и водопад золотистых волос. И вздрогнул, но не от холодного февральского ветра. Пэйс подумал о Доре, одиноко живущей на своей ферме. Чарли теперь может вернуться в любой день, и она не захочет жить с ним в одном доме. И Пэйсу очень не нравилась аналогия того, что он оставил в прошлом с увиденным сейчас.
В конце концов, его вырвало одной желчью – когда он потом подъехал к телу старой женщины. Такое надругательство, которому подвергли бедное увядшее тело, не смогло бы выдержать ни одно человеческое существо. И не должно ему подвергаться. Человеку, прожившему мирную, тихую жизнь, должно быть оказано некоторое уважение. Необходимо сохранить его чувство собственного достоинства. Пэйс мог бы побиться об заклад, что эта седая женщина за всю свою жизнь никого никогда не обидела. Сотни тысяч людей ежедневно тяжко грешат. Но почему же на их долю не выпадают такие муки и унижение?
Выражение ужаса, застывшее на ее лице, стояло у Пэйса перед глазами, пока его солдаты рыли могилы, думая о том бедняге, который, может быть, вернется домой и станет недоумевать, где же его женщины, куда ушли. Однако, скорее всего сын и муж не вернутся, как тысячи других, с полей войны. Это страна мертвых.
Хотя сам он прошел через ад, Пэйс все еще оставался в армии. Он подписал контракт и останется выполнять свой долг до конца. Генерал Ли устроил настоящее побоище на Востоке, и, несмотря на искалеченную руку, Пэйс считал, что его участие в войне не совсем бесполезно. А вот если он вернется домой, то пользы от него не жди.
Пэйс не раздумывал о будущем, остро ощущая свою неприкаянность, пока не лег как-то отдохнуть под деревом и закрыл глаза, а молодой солдат выглянул из кустарника.
Пэйс слышал, как они приближаются. Это были ужасные минуты. Если бы он спал, то сумел бы оправдать свою неповоротливость. Но ведь он слышал их шаги. Они, конечно, были слишком далеко, чтобы достать их выстрелом из пистолета. Пэйс потянулся к винтовке, но он положил ее справа от себя, а руку как следует он вытянуть не мог. Первые пули просвистели, когда Пэйс повернулся, чтобы схватить винтовку левой рукой. Крик молодого солдата, который верил, что Пэйс сумеет уберечь его от выстрела в спину, пронзил то, что осталось у Пэйса от души. Пэйс все же ухитрился прицелиться и застрелить двух выродков. Второй выстрел, несомненно, спас ему жизнь. Их было четверо, и двое уже были сражены, когда подоспел на выручку его конный отряд. Люди помчались за оставшимися и спешили их, но Пэйсу было уже все равно. Молодой солдат умер в кустарнике на его руке. На его единственной руке. Изувеченная вряд ли могла поддержать молодое, умирающее тело.
