тем тоном, которым фельдшеры разговаривают с пациентами в остром психозе, — с кем ты говоришь?
— С кошкой, — ответил я. — Из Владимира. Это фамильяр. Дух-хранитель Владимирской городской больницы. Её зовут Шипа. Она сидит на столе. В пирожных.
Вероника перевела взгляд на стол. На пирожные. Никакой кошки она не видела. Для неё стол выглядел так, будто по нему прошёлся сквозняк.
Она подошла ко мне. Положила ладонь на лоб. Проверила температуру. Потом заглянула в глаза, наклонившись, и я понял, что она смотрит на зрачки. Ищет асимметрию. Признак повреждения мозга, инсульта, внутричерепного кровоизлияния.
— Ты перегрелся, — сказала она, и в её голосе смешались нежность и решимость. — Это последствия переутомление после операции. Тебе нужно лечь. Или…
Она замолчала, подбирая слово. Я знал, какое.
— Или галоперидол, — договорил за неё. — Ты собираешься колоть мне нейролептик?
— Илья, пожалуйста, — она взяла меня за руки, и в её голосе задрожала паника. — Ты разговариваешь с пустым столом. И жестикулируешь. Ты называешь имена. Ты только что пережил тяжелейший стресс. Позвони Серебряному, он специалист по ментальным последствиям. Или давай я сама позвоню.
— Она сейчас тебе укол влепит, — заметила Шипа с подоконника, куда успела перебраться, пока я отвлёкся. Кошка вылизывала заднюю лапу с тем сосредоточенным безразличием, которое коты демонстрируют в самые неподходящие моменты. — Докажи ей, что ты не псих. А то свяжет. У неё лицо решительное. Я таких видала в приёмном покое: мягкий голос, ласковые руки, а потом бац, и ты уже в вязках.
— Слезь с подоконника, — буркнул я. — И перестань лизаться. Это негигиенично.
— Я дух, — фыркнула Шипа. — Мне всё гигиенично. И подоконнику ничего не будет, я же бесплотная. Почти.
Вероника отшатнулась. Потому что со стороны это выглядело так: её парень, только что переживший тяжелейшую операцию и ментальную контузию неделю назад, стоит посреди кухни в полотенце и разговаривает с подоконником. Ругает его за негигиеничность. Машет рукой в пустоту.
Бред. Галлюцинации. Психоз. Начинающаяся шизофрения. Посттравматическое стрессовое расстройство с психотическим компонентом. Всё это, наверное, проносилось у неё в голове, и каждый диагноз был страшнее предыдущего.
Мне нужно было доказательство. Быстрое, наглядное, неопровержимое.
— Фырк умел двигать предметы, — сказал я, глядя на Шипу. — Он был привязан ко мне и мог трогать вещи в физическом мире. Ты можешь?
Шипа прекратила вылизываться и посмотрела на меня с тем кошачьим высокомерием, которое означает «ты только что спросил, умею ли я ловить мышей».
— Пфф, — произнесла она. — Он еще и привязался к тебе, дурной бурундук. Стал почти материальным. Полез в ваш мир всеми четырьмя лапами, наплевал на правила, нарушил десяток духовных протоколов. А я свободная. Я не привязываюсь к двуногим. Принципиально. Ваша реальность для меня как чужой язык: понимаю, но говорить не могу. Или, точнее, могу, но с акцентом.
— Можешь сдвинуть предмет? Хоть что-нибудь?
— Может быть. Если дашь импульс. Чуть-чуть Искры, самую малость. Мне нужен мостик между моим миром и твоим, так сказать толчок извне. Попробуем. Даже интересно.
Я повернулся к Веронике. Она стояла у стены, бледная, с телефоном в руке, готовая то ли звонить Серебряному, то ли вызывать «Скорую». Я мягко перехватил её ладонь, опустил телефон.
— Смотри на ложку, — сказал я. — Чайную ложку на столе. Просто смотри.
Она посмотрела. На столе, рядом с чашкой остывшего чая, лежала ложка. Обычная, металлическая, с завитком на ручке. Неподвижная. Мёртвая, как любой предмет, которому не полагается двигаться самостоятельно.
Я потянулся к Шипе ладонью вверх. Она подошла по подоконнику, осторожно понюхала мои пальцы, фыркнула и ткнулась холодным носом в ладонь.
Контакт.
Ощущение было непохоже на Фырка. Фырк был тёплым, пушистым, его энергия ощущалась как мягкий электрический ток, покалывание, щекотка.
Шипа была другой. Холодной, колючей, как горсть инея, которую сунули за шиворот. Её энергетический профиль звенел на высокой частоте, жёсткой и острой, как кошачий коготь по стеклу.
Я влил Искру. Каплю, не больше. Крохотный импульс, искра от зажигалки, ничтожное количество энергии, которое в обычной ситуации не хватило бы даже на диагностический Сонар. Но Шипе хватило.
Мостик встал. Я почувствовал его: тонкий, хрупкий, вибрирующий, как натянутая нить между двумя мирами. На одном конце я, на другом она. Между нами — щель, через которую можно просунуть палец. Или лапу.
Шипа ударила.
Быстро, точно, по-кошачьи. Правая лапа мелькнула, полупрозрачные когти сверкнули зелёным, и на долю секунды, на одно мгновение, они стали почти плотными.
Дзынь!
Чайная ложка взлетела со стола, описала короткую дугу и со звоном грохнулась на кафельный пол. Закрутилась, забренчала и замерла.
Тишина.
Вероника вскрикнула. Коротко, сдавленно, прижав ладонь ко рту. Её глаза метнулись от ложки на полу к столу, к тому месту, где ложка лежала секунду назад, потом ко мне, потом обратно к ложке. Потом она посмотрела на подоконник, на то пустое (для неё) место, где сидела Шипа.
И я увидел, как у неё в голове переключается тумблер. Медленно, со скрежетом, с сопротивлением, но переключается. Из позиции «мой парень сошёл с ума» в позицию «мой парень не сошёл с ума, и это, возможно, ещё страшнее».
— Я не сумасшедший, — сказал я. — Видишь?
— Вижу, — прошептала Вероника. — Господи…
Она медленно опустилась на стул. Посмотрела на ложку. Посмотрела на стол. Потом повернулась к подоконнику и долго, пристально всматривалась в пустоту, как будто надеялась, что если смотреть достаточно внимательно, то кошка проявится, как фотография в растворе.
Кошка не проявилась. Шипа сидела на подоконнике, облизывала лапу, которой только что совершила вторжение в физический мир, и выглядела при этом абсолютно довольной собой.
— Она всё ещё там? — спросила Вероника, кивнув на подоконник.
— На подоконнике. Лижет лапу. С видом победительницы.
— Передай ей, что я… — Вероника запнулась, подбирая слова для ситуации, к которой никакая фельдшерская подготовка не могла подготовить. — Что я рада знакомству. Нет, неправильно. Что я… что я верю. Тебе. Ей. Этому. Всему.
— Она слышит тебя. Духи слышат всех. Просто не все слышат их.
Мы сидели за столом. Чай давно остыл, пирожные были съедены.
Шипа перебралась с подоконника на спинку свободного стула и сидела там, обвив хвостом перекладину, как горгулья на карнизе собора.
Вероника адаптировалась быстрее, чем я ожидал. Впрочем, эта девушка за последний месяц только всего узнала. После такого списка призрачная кошка на
