кухне была уже не столько шоком, сколько очередным пунктом.
— Так, давай по порядку, — сказала Шипа, устроившись поудобнее. Зелёные глаза горели в полумраке кухни двумя крохотными маяками. — Духи пропадают. Массово. Это не случайность и не совпадение. Некоторые не появлялись месяцами. Другие пропали недавно, буквально на днях. И никто, никто из оставшихся не может объяснить, что происходит. Мы просто чувствуем… убывание. Как будто нас становится меньше. Как будто мир выдавливает нас, как воду из губки.
Я слушал и одновременно переводил для Вероники. Выглядело это, наверное, странно: я смотрел на пустой стул, кивал, потом поворачивался к невесте и пересказывал услышанное своими словами.
— Она говорит, что пропадают духи больниц, — сказал я. — Хранители. Древние фамильяры, привязанные к лечебницам. У каждой старой больницы есть свой, как Фырк был у нашей.
— У каждой? — Вероника округлила глаза. — Их так много?
— Сотни в центральном округе. Были. Теперь пятьдесят. И Фырк среди пропавших.
— Что с ними случилось?
— Никто не знает. В том-то и проблема.
Вероника замолчала, переваривая. Потом сделала то, что делают все практичные люди, столкнувшиеся с проблемой, которая выходит за рамки их компетенции: предложила позвать специалиста.
— Нужно звать менталистов, — сказала она. — Они же работают с этим. С тонкими материями, с астралом, с духами. Серебряный, ты же говорил, он обещал навести справки про Фырка. Где он?
— Хороший вопрос. Он мне СМС написал. Жди, мол. И пропал. Не берёт трубку.
— Тогда напиши ему. Так, чтобы он не мог проигнорировать.
Я достал телефон. Набрал сообщение, подбирая слова так, чтобы менталист, который привык пропускать мимо ушей всё, что не считал приоритетным, обратил внимание.
«Магистр. У нас свидетель. Пришёл ещё один дух, Хранитель из Владимира. Сообщает о массовой пропаже фамильяров по всему центральному округу. Это не только Фырк. Дело серьёзное. Жду звонка».
Отправил. Экран мигнул: «Доставлено». Прочитано или нет — неизвестно. У менталистов, подозреваю, свои отношения с мобильной связью.
Шипа наблюдала за моими манипуляциями с телефоном с тем выражением, которое бывает у кошек, наблюдающих за аквариумными рыбками: любопытство, приправленное лёгким презрением.
— Написал своему ментальному приятелю? — спросила она.
— Написал.
— Толку-то. Менталисты как вороны: когда нужны, их не дозовёшься. А когда не нужны, появляются без приглашения и начинают рыться в чужих мозгах.
— Ты знакома с менталистами?
— Я существую триста лет, двуногий. Я со всеми знакома. С менталистами, с пиромантами, с некромантами, с тем занудой из Академии, который пятьдесят лет назад пытался поймать меня в банку и «изучить». Банка, между прочим, до сих пор стоит у него на полке, пустая. Я тогда нагадила ему в ботинок и ушла через вентиляцию. Достойный финал научной экспедиции.
Вероника, которая слышала только мою половину диалога, смотрела на меня с выражением человека, наблюдающего сеанс спиритизма.
— Она рассказывает о своей биографии, — пояснил я. — В подробностях. Ей триста лет. Сейчас она дошла до ботинка.
— До чьего ботинка?
— Длинная история.
Я убрал телефон. Посмотрел на Шипу. Она свернулась на стуле, обвив хвостом нос, и зелёные глаза слегка потускнели. Устала. Путь из Владимира зимней ночью, вдали от своей больницы, от источника энергии, — это для духа примерно как для человека пробежать марафон с рюкзаком камней.
— Мы разберёмся, — сказал я ей. — Обещаю. Найдём, что происходит с духами. Найдём Фырка. Найдём Ворона и остальных. Что бы это ни было, мы докопаемся.
Шипа приоткрыла один глаз.
— Надеюсь, — пробормотала она сонно. — А то мне спать негде. Знаешь, каково это, остаться без больницы? Как тебе без дома. Только хуже, потому что дом можно купить новый, а больницу нельзя.
— Спи здесь, — сказал я. — На стуле, на подоконнике, где хочешь. Утром поговорим.
— Угу, — она закрыла глаз. Полупрозрачное тело вздрогнуло, контуры чуть размылись, и через секунду она уже выглядела как дымчатое пятно на спинке стула, едва заметное, если не знать, куда смотреть.
Я повернулся к Веронике.
Она сидела за столом и смотрела на меня. В её глазах была усталость, удивление, принятие и нежность, и всё это смешалось в такой коктейль, который я не мог разложить на составляющие.
— Ложись, — сказала она. — Пожалуйста.
Я хотел ответить. Хотел сказать что-то умное, или хотя бы осмысленное, или хотя бы благодарное. Но организм, который последние двенадцать часов держался на адреналине, кофеине и упрямстве, решил, что с него хватит.
Всё, что он копил, всю усталость, всё напряжение, весь стресс, он выплеснул разом, как центрифуга плазмафереза выплёскивает отработанную плазму.
Еле успел дойти до кровати и рухнуть без сил.
Утро началось с кофе и кошки.
Точнее, с отсутствия кофе и присутствия кошки, потому что, когда я добрёл до кухни в одних трусах и первое, что я увидел, была Шипа. Она сидела на подоконнике, умывалась, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь стекло, выглядела почти настоящей.
Контуры, размытые ночью, уплотнились. Сине-дымчатая шерсть приобрела серебристый оттенок. Зелёные глаза горели ровным светом, без ночного лихорадочного мерцания.
Если бы не лёгкая прозрачность, через которую угадывался подоконник, её можно было бы принять за обычную кошку. Красивую, ухоженную, слегка надменную, из тех, что живут у профессоров филологии и презирают весь мир с высоты книжного шкафа.
— Ты ещё здесь? — спросил я, наливая воду в чайник. Кофемашину мы ещё не купили, не успели, хотя Вероника обещала «как переедем в новый дом». Пока обходились туркой или растворимым.
Шипа прекратила умывание и посмотрела на меня с тем выражением, которое у живых кошек означает «а ты ожидал чего-то другого, двуногий?».
— А куда мне деться? — ответила она. Голос утренний, хрипловатый, словно она тоже не выспалась. Хотя понятие сна для духа, вероятно, условное. — Обратно во Владимир? Ночью?
Она отвернулась к окну. За стеклом белел зимний двор, деревья в снегу, детская площадка, скамейки. Мирный вид, совершенно не подходящий к разговору о пропадающих духах.
— Там пусто, — продолжила Шипа, и в её голосе проступило то, чего я не ожидал. Уязвимость. Кошачье высокомерие, колючий сарказм, привычная маска «мне плевать на весь мир» дали трещину, и из-под неё выглянуло существо, которому триста лет и которому впервые за эти триста лет по-настоящему страшно. — И холодно. Не физически, другое. Будто кто-то смотрит из углов. Из тех мест, где раньше была только стена, а
