теперь… тень. Пустота с глазами. Я не знаю, как объяснить это на двуногом языке. Ваш язык слишком грубый для таких вещей.
Я поставил чайник на плиту. Щёлкнул конфорка. Голубое пламя загудело, и его привычный уютный звук показался неуместным рядом с тем, что она рассказывала.
— Оставайся, — сказал я. — Сколько нужно. Здесь безопасно.
— Я и не спрашивала, — фыркнула она, мгновенно возвращая на место маску. Переключение было таким резким, что я почти восхитился. Триста лет практики. — Буду пока шарахаться с тобой. Ты забавный. И у тебя на кухне есть подоконник, на котором солнце по утрам. С тобой как-то… спокойно. Понятно почему хомяк ходит за тобой хвостом.
Она произнесла это между делом, как незначительную мелочь. Но я услышал.
Чайник засвистел. Я снял его с плиты, насыпал кофе в чашку, залил кипятком. Растворимый, дрянной, но горячий. Сделал глоток. Горечь обожгла язык и язвительно напомнила, что жизнь продолжается, нравится мне это или нет.
Она не Фырк. Она другая. Холодная, колючая, без его безумной тёплой энергии. Но она ниточка. К нему, к пропавшим духам, к тому, что происходит. И пока эта ниточка не оборвалась, я буду за неё держаться.
В больницу я пришёл к девяти. Привычным маршрутом: мимо стоянки, через главный вход, по центральному коридору, который за последние месяцы стал для меня таким же знакомым, как собственная квартира. Каждая трещина в линолеуме, каждый выступ подоконника, каждый поворот были вписаны в мышечную память.
Что-то было не так.
Я понял это не сразу, а через полминуты, когда рассеянный утренний взгляд наконец сфокусировался на деталях. Персонал двигался быстрее обычного.
Не бежал, нет. Бег в больничных коридорах — признак экстренной ситуации, и за него Кобрук нещадно выговаривала. Люди шли. Но шли так, как ходят, когда хочется бежать, а нельзя.
Быстрым, целеустремлённым шагом, с напряжёнными лицами и прижатыми к телу папками. Медсёстры перешёптывались у сестринского поста, и шёпот затихал при моём приближении, что всегда служило верным признаком новостей, которые персонал знает раньше начальства.
Санитарка, протиравшая перила лестницы, проводила меня взглядом, в котором читалось сочувствие. Сочувствие санитарки — это плохой знак. Это значит, что информация просочилась до самого низа, а когда она доходит до санитарок, значит, весь мир уже в курсе.
— Разумовский!
Голос Кобрук я узнал бы из тысячи. Высокий, звонкий, с характерными металлическими обертонами, которые появлялись, когда Анна Витальевна нервничала. А нервничала она, судя по этим обертонам, сильно.
Она вылетела из-за поворота, как торпеда в белом халате. Причёска, обычно безупречная, была наспех скреплена заколкой, и выбившаяся прядь болталась у виска, придавая ей вид учительницы, которую разбудили среди ночи и заставили принимать экзамен. Щёки пунцовые, в руках папка с документами, зажатая так, что костяшки пальцев побелели.
— Слава богу! — она схватила меня за локоть, и хватка у неё была удивительно цепкая для женщины, которая выглядела как фарфоровая статуэтка. — Ты где ходишь⁈ Я звонила! Трижды! Абонент не абонент!
Телефон. Я вспомнил, что оставил его на тумбочке, где он благополучно разрядился ночью. А потом взял даже не проверив. Замечательно. Который раз я оказываюсь недоступен, когда меня ищут. Ещё пару таких случаев, и на моей могиле напишут: «Здесь лежит Илья Разумовский. Абонент не абонент».
— Что случилось? — я подстроился под её шаг, и мы двинулись по коридору вместе, в направлении нового корпуса.
— У нас гости, — Кобрук произнесла это слово так, будто оно означало «у нас чума». — Начальство из Владимира. Приехали утром без звонка. Просто явились. Чёрный автомобиль, три человека в мантиях Гильдии, прямиком в новый корпус, как к себе домой. Охрана пропустила, потому что у одного из них жетон Магистра, а жетон Магистра открывает любую дверь. Никто мне не сказал! Я узнала от уборщицы, представляешь? Уборщица пришла и говорит: «Анна Витальевна, там в центре барона какие-то важные люди сидят, я пол мыть побоялась».
Комиссия. Опять. Я мысленно вздохнул с такой тоскливой обречённостью, какую обычно испытывают школьники перед внеплановой контрольной.
Журавлёв. Наверняка он. Глава Владимирской Гильдии целителей, человек, с которым наши отношения проделали путь от холодной войны до вооружённого нейтралитета.
Что ему понадобилось на этот раз? Ревизия? Аудит? Поиск повода закрыть Диагностический центр, который раздражал его одним фактом своего существования? Или что-то новое, что-то, чего я ещё не успел предусмотреть?
Мы прошли через переход между старым корпусом и новым. Двери Диагностического центра были открыты, коридор освещён, на ресепшене сидела медсестра с лицом человека, на которого направили прожектор.
— Где они? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— В кабинете его благородия, — медсестра ответила шёпотом, хотя от кабинета её отделяло полкоридора и две закрытые двери. — У барона фон Штальберга. Пришли час назад. Барон с ними. Никого больше не пускали.
Я кивнул и двинулся по коридору.
Кобрук шла рядом, и я чувствовал исходящее от неё напряжение, как чувствуют тепло от костра. Она нервничала. Не просто нервничала: боялась.
Перед массивной дверью кабинета Штальберга мы остановились. Кобрук глубоко выдохнула, набрала воздуху и потянулась к ручке. Рука дрогнула. Мелко, едва заметно, но я увидел.
Я накрыл её ладонь своей.
— Спокойно, Анна Витальевна, — сказал я тихо. — Я здесь.
Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула благодарность, быстрая и горячая, как искра от кремня. Кобрук не привыкла быть слабой. Она привыкла быть главной, сильной, несгибаемой. Но сейчас, на секунду, она позволила себе быть просто женщиной, которой страшно.
Я мягко отодвинул её плечом и открыл дверь первым.
Кабинет Штальберга был залит солнечным светом. Панорамные окна, которые барон установил при ремонте, впускали утро целиком, без остатка, и кабинет выглядел как аквариум, заполненный золотистым сиянием.
За столом сидел барон. И улыбался. Улыбка была такой широкой и такой довольной, что я на секунду заподозрил подвох. Штальберг улыбался так, когда дела шли хорошо. Исключительно хорошо. Настолько хорошо, что у окружающих возникал законный вопрос: за чей счёт.
По обе стороны от него, в тяжёлых гостевых креслах, сидели три человека.
Первого я узнал сразу. Магистр Аркадий Платонович Журавлёв, глава Владимирской Гильдии целителей.
Второго я тоже знал, хотя виделись мы лишь несколько раз — когда я сдавал на Подмастерье и уже при комиссии здесь в Муром. Магистр Павел Андреевич Демидов, заместитель Журавлёва.
Он улыбался, и улыбка эта была из тех, от которых хочется пересчитать пуговицы на пиджаке, чтобы убедиться, что все на
