а потом вдруг начала сжиматься и таять, таять…
Гектор даже не пытался вырываться. Он сидел, зажмурившись, слёзы у него текли, кровь из губы — прокусил, наверное, когда было совсем нестерпимо — но дал нам себя за руки держать. Я чувствовал, как у него мышцы напряжены, в струну просто — но он как-то с собой совладал.
А на том месте, где «не убоюсь зла, не предамся злу и приду на свет», чернота сошла совсем. И пока мы договаривали до конца, Гектор уже спокойно сидел, только прислушивался к тому, что делается у него внутри.
— Ничего себе, — сказал Рошер потрясённо.
— Ага, — сказал Рауль. — Обалдеть. Но я пойду. Мне в рубку надо. Боюсь, что пропустим.
— А какая разница, — хрипло сказал Гектор. — Что в рубке, что здесь, один демон мы учуем, когда он… тварей учуем. Ты же чувствуешь, братец капеллан: нет их.
Рауль кивнул.
— И ты чувствуешь, да, Валиен? — Гектор поднял на меня глаза, а глаза такие, будто его пытали в каземате. — Чисто ведь?
Я, во всяком случае, совершенно ничего плохого вокруг не ощущал.
— Ты как? — спросил Лэрик и ткнул Гектора пальцами под Око. — Болит?
Гектор посмотрел на него и издал такой звук, будто хотел рассмеяться или хоть хмыкнуть, но сил нет. И чуть мотнул головой.
— Я доложу, — сказал Рауль. — Я немного… в общем, мне просто надо.
— Доложите, пожалуйста, брат Рауль, — сказала Глейза. — Если Гектор прав, нам удастся оторваться, — и улыбнулась нежно.
Рауль ушёл — пожалуй, немного даже слишком быстро. А Глейза хихикнула:
— Брат капеллан не привык к чудесам, ему неуютно!
— Между прочим, мне тоже! — протянула Ильсора, надув губы. — Гектор, почему вы про это раньше не сказали?
— Это уже не важно, малюточка, — сказал Рошер. — Хотя, конечно, лучше б он сказал раньше.
— Пока не появились стражи, мне в голову не приходило, что это… может… снова произойти, — сказал Гектор.
По-моему, просто силой себя заставлял говорить. И всё время дотрагивался до Ока, просто не отвлечься ему было.
— Мешает? — спросил я.
— Очень… беспокойно, — сказал Гектор глухо. — Неуютно.
— С тварью под шкурой уютнее было? — спросил Лэрик якобы сочувственно.
Гектор опустил глаза, а Глейза взглянула на Лэрика укоризненно:
— Ну что ты, заяц… дай человеку прийти в себя.
— Я вот ему сейчас как дам… прийти в себя… — не согласился Лэрик. — Какого демона горбатого он нам сразу не рассказал? И потом, когда я его прямо спрашивал?
— Лэрик прав, — сказал Рошер. — Мы должны знать, понимать, чего ждать. И капитану надо было сказать.
— Я был уверен, что все проблемы остались… в том теле, — глухо сказал Гектор. — Но, оказывается, он прицепил эту штуку к душе каким-то образом… фантастическая мразь.
— Кто? — спросил Лэрик.
— Барон Замошный, — с омерзением сказал Гектор. — Нагберт из дома Тумана. Жив ещё, старая сволочь…
Я сел. Просто ноги подкосились.
— Карлик⁈ — поразился Лэрик.
— Карлик, — сказал Гектор. — Леди, я… буду рассказывать о вещах… как бы сказать… не для девичьих ушек… не для порядочных девиц… Возможно, вам лучше на время перейти в лазарет?
Ильсора встала и толкнула Лэрика:
— Ну пропусти же! Как всё-таки тесно… Глейза, ты пойдёшь?
— Я останусь, — сказала Глейза. — Я не девица и, видимо, не очень порядочная. Но ты права, малютка. Может быть страшно.
— Хм! — Ильсора задрала нос и выскочила за дверь.
— Не пожалейте, леди Глейза, — сказал Гектор.
— Я лечила бродяг с язвами на ногах, — сказала Глейза. — Думаете, меня можно напугать словами, Гектор?
И села рядом с Рошером, прижавшись к нему боком, а Рошер её обнял.
— Что ж, — сказал Гектор. — Вы снова меня спасли… и, видимо, имеете право знать. Что из всего этого нужно сообщить капитану — решите сами, принц.
Лэрик сел рядом со мной. Сказал:
— Не тяни, — но холода в его тоне поубавилось.
— Не буду, — сказал Гектор, хоть ему было заметно худо. — Что ж… начну с начала. Вам знаком дом Ночной Тишины, принц?
— Ведьмачьё, — кивнул Лэрик. — Не знаком, но имя дома у вас прямо да. Породистого ведьмака.
— Да, — сказал Гектор. — Я породистый ведьмак. В восьмом поколении — и некроманты в роду были всегда. Приличный дом, домашнее образование… В вашем возрасте, мессиры-леди, я считал себя потенциальным Псом Господним, меня учили боевым, я бы сказал, оккультным приёмам… Честно говоря, до политики и войны мне не было дела… Но после войны начались очень резкие перемены. В том числе — реформы армии и Исправа. Наджел внёс на Малом Совете предложение насчёт непременного специального образования для всех одарённых поголовно. Нас всех — внезапно и меня, и твоего отца, Валиен, и всех наших ровесников из высшего круга, золотую молодёжь первого сорта, резко загнали за парты.
— Тяжко было? — вырвалось у меня помимо воли почти.
— Мягко говоря, — сказал Гектор. — Мы, юные дураки, не понимали, что это проверка на лояльность новой системе. Из нас воспитывали элиту, мы приняли это за чистую монету, у нас было плоховато с дисциплиной… каждый из нас был сам себе господин. Мы считали, что это мы хозяева Святой Земли… ну и прочие глупости в этом роде. И нам, конечно, было неприятно, что нас заставляют гуртом учиться тому, что не мы выбирали…
Лэрик слушал и кивал. Похоже, о себе приблизительно так же и думал. А мы с Рошером только переглянулись. У Рошера было странное выражение лица, нельзя сказать, чтобы сильно сочувствующее — и я понимал, почему.
Нас с Рошером в эту мясорубку засунули ещё в детстве. А вот если ты бегал на воле всю сознательную жизнь, как конь в табуне, и вдруг на тебя седло, узду — и шенкелей…
— Внезапно оказалось, — продолжал Гектор, — что мы все на военном учёте. Как будто уже не вполне себе принадлежим. И теперь некие люди, отобранные на Малом Совете, будут решать, как использовать каждого из нас… не особенно принимая во внимание, чего мы сами хотим. А когда я… скажем даже «когда мы», так вот, когда мы попытались бунтовать, наши родители, все родители, как я понял, до нас донесли: мы должны заводить полезные связи, учиться гибкости и дисциплине и всё такое… если мы не хотим в двадцать лет отправиться в провинциальные гарнизоны в качестве особистов или оккультных консультантов… отставной козы барабанщиков… Мы впечатлились. И стали
