качаю головой, удивляясь, как быстро все изменилось.
— Ты станешь невыносимым.
— Говорит человек, который угрожал застрелить кого-то, потому что тот опоздал ко сну.
Наша машина проезжает через ворота комплекса, и я проверяю телефон. Девять часов.
Наверное, уже слишком поздно, но к черту. Я выхожу из машины, не дожидаясь, пока она полностью остановится, и поднимаюсь по ступенькам по три ступеньки за раз. К тому времени, когда я дохожу до комнаты Кина, на моем лбу появляется легкий блеск пота. Я действую по чистому инстинкту, как человек, чей мир сжался до одной точки. Но мне все равно. Потребность увидеть их перевешивает все остальное.
Я тихо стучу в дверь его комнаты. Через мгновение Хоуп открывает ее, и, увидев меня, сжимает брови. Комната за ее спиной темна, и мне не нужно гадать, почему. Он спит.
Она выходит в коридор и закрывает за собой дверь. На ней штаны для йоги и майка. Волосы собраны в свободный хвост, хотя несколько прядей спадают на лицо. Я не заметил, что она носит очки, но теперь я вижу, что носит, и мне это кажется сексуальным, как у библиотекаря — еще одна фантазия о Хоуп для моего банка эротических образов.
Когда она прочищает горло, я понимаю, что смотрю на нее.
— Кин еще не спит? — спрашиваю я, ослабляя галстук. — Я хотел пожелать ему спокойной ночи.
— Он только что заснул. У него в последнее время проблемы со сном. — Она смотрит на часы и кривится. — Четырехлетние дети обычно ложатся спать намного раньше.
— Да, я так и думал. — Я провожу рукой по волосам, чувствуя себя идиотом. — Дела затянулись дольше, чем ожидалось.
— Я еще не сплю, — объявляет Кин из комнаты.
Хоуп подносит руки к лицу и качает головой.
— Боже, помоги мне, — стонет она.
— Павел может почитать мне книжку? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
Я дарю ей свою самую очаровательную улыбку.
— Одну книжку. Что скажешь?
Она закатывает глаза, но на ее гладких губах появляется улыбка. Губы, которые я мечтаю снова попробовать.
— Он устроит бунт, если я откажу.
Хоуп открывает дверь, и я следую за ней в темную комнату. Кин сидит в своей маленькой кроватке, сжимая в руках потрепанный экземпляр какой-то детской книжки.
— Павел! — Его лицо озаряется, и одно только его выражение бьет меня прямо в грудь.
— Что у тебя там, дружок?
— «Спокойной ночи, луна!» — Он поднимает книгу, чтобы я мог ее увидеть. — Это моя любимая.
Я устраиваюсь на одной стороне кровати, а Хоуп занимает другую, Кин между нами. Матрас прогибается под моим весом, и мое колено касается ее колена. Даже этот невинный контакт пронзает меня осознанием ее присутствия.
— Хорошо, приступим. — Я эффектно прочищаю горло. — В большой зеленой комнате был...
Пока я читаю, я встречаюсь взглядом с Хоуп над головой Кина, и она улыбается мне.
Прочитав несколько страниц, я делаю паузу и смотрю на Кина.
— Подожди, мы действительно говорим «спокойной ночи» всему, что находится в этой комнате?
Он кивает, хихикая.
Я продолжаю читать, но когда дохожу до «спокойной ночи, каша», полностью останавливаюсь.
— Каша? Кто, черт возьми... Кто говорит «спокойной ночи» каше?» — Я смотрю на Хоуп, затем снова на Кина. — А их щетка? Какая щетка нуждается в сказке на ночь?
— Не смотри на меня, — говорит Хоуп, поднимая обе руки. — Это странно, но детям нравится.
Я смотрю на Кина и прищуриваю глаза.
— Эта старушка, шепчущая «тише», вызывает большие подозрения. Что она вообще делает в его комнате?
— Она ведет себя подозрительно, — шепчет Кин.
— Именно, — отмечаю я. — Если бы какая-то старушка шептала в моей комнате, я бы очень забеспокоился.
К последней странице Кин уснул, его глаза закрылись, и он проиграл борьбу с сонливостью. Хоуп наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, и потянулась, чтобы выключить прикроватную лампу, но кроме этого ни один из нас не шевелился, не желая разбудить его после того, как он заснул.
В комнате воцарилась тишина, и единственным звуком между нами было дыхание Кина.
В слабом свете, проникающем из коридора, я могу разглядеть выражение лица Хоуп, открытое и беззащитное.
— Спасибо, — шепчет она.
Я склоняю голову, наслаждаясь тишиной. Наслаждаясь тем, что я здесь, с ними обоими. Это должно было бы казаться странным, но вместо этого я чувствую, что все… правильно. Мои плечи опускаются на несколько сантиметров, и броня, которую я ношу все время, растворяется.
Я протягиваю руку через небольшое пространство между нами, большим пальцем касаясь ее щеки. Независимо от того, хочет она этого или нет, она наклоняется к моему прикосновению, и я обнимаю ее лицо ладонью.
— Ты хорошая мать, angel moy. Ему повезло, что у него есть ты.
Что-то меняется в ее выражении лица. Ее красивое лицо смягчается, становится уязвимым, и на несколько мгновений ее ресницы касаются кожи, и она позволяет себе расслабиться в моих объятиях.
Но это длится недолго. Она открывает глаза и, кажется, осознает, что позволила себе поддаться моему прикосновению. Она отстраняется, ее челюсть напрягается с той упрямой улыбкой, которую я начинаю узнавать.
— Тебе лучше уйти, — шепчет она.
— Чего ты так боишься, Хоуп?
Она моргает, глядя на меня, затем отводит взгляд.
— Всего.
Это одно слово несет в себе весь ее мир.
Я понимаю этот страх, потому что жил с ним всю свою жизнь. Страх впустить кого-то в свою жизнь, только чтобы потом потерять, страх так сильно заботиться о ком-то, что это становится оружием, которое другие могут использовать против тебя.
Она борется с собой, борется с притяжением между нами, потому что признать это означает признать, что она, возможно, хочет остаться. И я уверен, что это пугает ее больше всего на свете.
Я мог бы давить на нее и постепенно разрушать ее стены, пока ей не останется места, где можно спрятаться. Я привык добиваться своего силой, но с Хоуп я хочу, чтобы она пришла ко мне по своей воле.
Я осторожно встаю с кровати, чтобы не потревожить Кина. Выпрямляясь, я на мгновение провожу рукой по его маленькому плечу.
У двери я останавливаюсь, не оборачиваясь.
— Я терпеливый человек, когда дело касается важных вещей.
31
Хоуп
Ночной воздух прохладен на коже, когда я устраиваюсь в шезлонге на террасе, а дым сигареты поднимается вверх, к разбросанным по небу звездам. Здесь тихо, слышен только шелест листьев на ветру.
В тот момент, когда Павел коснулся моей щеки большим пальцем и сказал, что я хорошая мать, что-то внутри меня разбилось. Его слова
