навзрыд. Я плачу до потери дыхания, я скулю, вою и кричу. До тех пор, пока меня снова не накачивают успокоительным, и я снова не отправляюсь в небытие.
Так происходит несколько раз, прежде чем мне удается взять эмоции под контроль. Точнее, мне хотелось бы верить, что я беру их под контроль. На самом же деле это сказывается действие успокоительных лекарств. Я больше не плачу, не кричу и не буйствую. Я практически перестаю реагировать на то, что происходит вокруг. Смотрю в одну точку, не отвечаю на вопросы, не поддерживаю беседу, лишь живу в своих мыслях. В мыслях о нем, и о том, как я его потеряла. Дни и ночи смешиваются в одно, время перестает иметь хоть какое-то значение. Меня навещает Дэвид. Ко мне приходит Матильда. Родители по очереди дежурят в палате, но я игнорирую всех.
Это было жестоким наказанием с его стороны – спасти меня, когда я готова была уйти вместе с ним. Он сделал этот выбор за меня, как когда-то его сделали за него. Интересно, где он сейчас? Обрел ли долгожданный покой? Как же несправедливо. Несправедливо было отправить меня назад. Ведь я теперь не знаю, как жить дальше без него. Я не знаю, кто я теперь, после него. И есть ли я вообще после.
Первые свои слова я говорю в день выписки, когда за мной приезжает Дэвид. Физически я полностью восстановилась, но у врачей остались опасения по поводу моего эмоционального состояния. Они считают, что я пережила нервный срыв, и потому рекомендовали не оставаться одной в ближайшее время. Родители решили, что мне будет лучше пожить какое-то время у них. В доме моего детства. Прежде чем я полностью не оправлюсь. Знали бы они хоть что-то о моих душевных ранах. Но я никогда не расскажу им правду. Просто не смогу. Она умерла там, в поместье, вместе с картиной и с человеком, которого я любила.
Дэвид ждёт меня у выхода из палаты, держа в руках мои сумки. Как всегда рядом. Как всегда готов мне помочь. Я была несправедлива к нему эти дни. И не только к нему. К родителям, Матильде, медицинскому персоналу. Они не заслужили моего молчания, того, как я игнорировала их присутствие, просьбы и вопросы. Но у меня не было слов. Мне казалось, что если я раскрою рот, то сразу начну говорить о нём и выдам те тайны, которые поклялась похоронить. И без того слишком большое количество людей знает правду. Правду обо мне и о призраках, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
В прошедшие дни моего молчаливого протеста, я охраняла мою боль, мои страдания и воспоминания. Я не хотела ни с кем делиться даже крупицами чувств, отравляющими меня день ото дня. Я ревновала свои мысли к тем, кто знал о Дэниэле, потому что… потому что это только моя трагедия. Сейчас я понимаю, как это было эгоистично. Но не тогда. Тогда мне хотелось, чтобы моя тайна оставалось только моей тайной, а наше проклятие принадлежало только нам. Но это никогда не было правдой. Это проклятие принадлежало Катрине, связало Дэниэля и Елену, а я была лишь той, кто разрушила его, отдав взамен слишком большую и значимую часть себя. Ту, что любила эту жизнь. Ту, что горела своими мечтами и идеями. Ту, что умела радоваться.
Я встаю с кровати и проходя мимо Дэвида, наконец, произношу первые за несколько дней слова.
– Я ценю нашу дружбу.
Дэвид лишь с грустной улыбкой кивает мне в ответ, а затем мы молча продолжаем свой путь. Но молчание никогда не было нашей проблемой.
***
– Лилиан, Марселье никогда не откажется от ребенка, ты же знаешь его. Он будет бороться до конца, и скорее всего, суд встанет на него сторону.
– Ну как ты можешь так говорить? Орели всю жизнь положила на воспитание сына, а этот мерзавец собирается отобрать его лишь потому, что у него есть связи? Это бесчестно, Фабио, бесчестно! – Мама размахивает ложкой с остатками соуса так яростно, что несколько капель попадают мне на футболку. – Ох, цветочек, прости, пожалуйста! Я просто в такой ярости, зла не хватает…
Я встаю из-за стола, как всегда ломящегося от еды. Однако у меня совсем нет аппетита, хотя я заставляю себя есть каждый день. И слушать разговоры родителей о работе, политике, общих знакомых. Каждый день я сижу с ними во время трапез, практически давясь едой. Но я уже принесла слишком много волнения в их размеренную жизнь, и не хотела, чтобы мой отказ от приема пищи стал очередным пунктом на повестке дня.
– Ничего, мам, я быстренько переоденусь и спущусь. – Я целую её в макушку и поднимаюсь в свою спальню.
Комната, в которой я выросла, осталась нетронутой с того момента, как у меня появилось собственное жилье. Всё те же голубые стены с бело-розовыми облаками, пушистый кремовый ковер, огромная кровать с радужным покрывалом у дальней стены и моё маленькое убежище, выстланные подушками на подоконнике. Из мебели лаконичный комплект – шкаф, комод и письменный стол, над которым висит доска желаний. Я подхожу к ней и в очередной раз окидываю взглядом картинки, закрепленные цветными булавками. Жизнь моей мечты.
Маленький белый домик с деревянными узорчатыми ставнями, окруженный палисадником. В моих грезах он находится в некотором отдалении от деревни. Рядом есть речка, лес и бесконечные лавандовые поля. Небольшая мастерская рядом с домом, обвитая лозами винограда. В ней я могла бы рисовать, лепить из глины, а потом ездила бы на ярмарку и продавала свои работы. Бежевая Vespa с корзинкой спереди, из которой торчат тюльпаны и пару багетов белого хлеба. Собака – мраморная австралийская овчарка. Я часто представляла, как мы с ней рано утром бродим по округе. Я собираю маленькие букеты цветов, а она резвится рядом, охотится на бабочек, наслаждается теплыми лучами солнца. Мой взгляд цепляется за ещё одну картинку. На ней мужчина и женщина, изображенные со спины, гуляют по пляжу и держатся за руки. На женщине красивый сарафан с пышной юбкой, а мужчина…я тяжело сглатываю. Мужчина чем-то напоминает Дэниэля. Высокий, широкоплечий, с темными вьющимися волосами. Чем дольше я смотрю на эту фотографию, тем отчетливее вижу на ней нас с ним. Где-то в параллельной вселенной. Горечь подступает ко рту от этих несбыточных грез.
Я срываю карточку с доски и бросаю её в мусорку. А затем недолго думая проделываю это со всеми картинками. На стене остаются десятки булавок с оставшимися
