Читаем без скачивания Девушки, согласные на все - Маша Царева

Наверное, мне не стоило так поступать. По-хорошему, мне надо было обсудить все с тобой и выслушать, что ты скажешь. Но знаешь, что-то заставило меня поверить этому Георгию.

Я, конечно, признаю, что та девушка, Марьяна, гораздо красивее меня. Она похожа на кинозвезду – наверное, все мужчины сходят от нее с ума. Но она выбрала тебя, и это меня нисколько не удивляет. Ты самый замечательный, и я желаю вам счастья.

P.S. Кассеты с фильмом я забираю. Теперь тебе не до кино, надо готовиться к свадьбе. Заранее прими мои поздравления.

Прощай. Ева».

Внизу страницы она нарисовала ангелочка – такие ангелочки обычно украшают бело-розовые свадебные открытки. И почему-то ангелочек этот, криво нарисованный ручкой, добил его окончательно. Не предательство Марьяны, не внезапно преобразившийся порноактер Валера, не месть оскорбленного Вахновского, не воспоминания об Азии, а именно ангелочек. Филипп столько пережил за последние часы, и теперь – вот это.

– Что вы там копаетесь? – неприветливо спросил его сонный страж.

– Еще пять минут, – буркнул Филипп, обессиленно опустившись на стул.

Нет, не могла она так с ним поступить, не могла. Наверное, она скоро объявится. Она непременно узнает, что с ним случилось, и придет к нему в следственный изолятор. Рассмеется, посмотрит на него, как всегда, восторженно и скажет, что кассеты спрятаны в надежном месте. Что они ждут его возвращения. Вернется Филипп, смонтирует фильм, и…

– Поторапливайся! – Он почувствовал резкий толчок в спину. И индифферентно сказал:

– Да, я уже готов.

…В камере было влажно, темно и накурено – хоть топор вешай. Все узники непрерывно кашляли. Кто-то – глухо и тихо, интеллигентно прикрывая ладонью рот, кто-то – отчаянно и совершенно не стесняясь окружающих.

Этот непрерывный многоголосый легочный хрип превратился в надрывную странную мелодию, не замолкающую ни ночью, ни днем. В самый первый день эта «музыка» раздражала Филиппа, он долго не мог уснуть – из-за чужого кашля, из-за навязчивого запаха мочи и сигарет, из-за того, что вокруг слишком громко разговаривали – в любое время суток. Спали заключенные тремя сменами – по шесть часов. Камера была рассчитана на пятьдесят человек, а находилось в ней почти сто тридцать арестантов.

Потом он привык – человек быстро привыкает к самым невероятным условиям. А еще позже, через несколько недель, даже научился извлекать из тюремного существования некое странное мазохистское удовольствие.

Как и все остальные, Филипп ждал суда. Несколько раз в неделю он встречался с адвокатом – его нанял Марат Логунов. Филиппу тот не понравился – какой-то ушлый, себе на уме. Но другого выхода не было.

Каждый новый день был еще отвратительнее предыдущего. По утрам – однообразный, безвкусный, но ставший привычным завтрак – перловка или остывшая гречка. На обед – жиденькие щи, на ужин – двести грамм черствого хлеба. Все это происходило словно не с ним, Филиппом Медновым. Не с ним, капризно откладывающим лук из тарелки в дорогих ресторанах, не с ним, пристрастно допрашивающим официанта, будет ли масло непременно оливковым. Не с ним.

Однажды адвокат принес ему зеркало. Филипп взглянул равнодушно – и усмехнулся только. И в зеркале был некто чужой – и у этого чужого мужика было худое, отчего-то смуглое лицо с впадинами щек, белые обветренные губы (странно, по камере не гуляли сквозняки, а в клетушке для «прогулок» он находился слишком маленькое время), болезненно-красные щелочки глаз.

– Может быть, возможно заплатить кому-то, чтобы меня перевели в другую камеру? – как-то поинтересовался Филипп у адвоката.

– А что случилось? – насторожился тот. – Обижает кто?

– Да нет. Просто условия невыносимые. Ад. Наверняка ведь можно заплатить кому-то, чтобы перевели в отдельную, платную камеру. Ведь наверняка же такие есть.

Адвокат неприятно усмехнулся:

– Я бы на твоем месте не жаловался. Тебе и так повезло. С твоей-то статьей надо все время быть начеку – опустить могли. Знаешь, сколько лет этой твоей подружке?

– Марьяне?

– Эмме. Той, которая на тебя заявила.

– Сколько? – равнодушно поинтересовался он.

– Четырнадцать только.

– Что-то подобное я и подозревал. Хотя для четырнадцати она смотрелась слишком прожженной.

– Сейчас она выглядит совсем по-другому. Увидишь на суде. Ни грамма косметики, белый бантик в волосах, какие-то дурацкие детские сандалики. Старается произвести впечатление оскорбленной невинности.

– Бред какой-то! – нервно воскликнул Филипп. – Да у нее все тело в татуировках, какая, на фиг, невинность оскорбленная!

– Татуировок нет, – сочувственно вздохнул адвокат. – Это были переводилки. Знаешь, детские такие картиночки? Подростки их очень любят.

Филипп обхватил голову руками – у него невыносимо разболелась голова. Сколько все это будет продолжаться? Пусть ему впаяют по полной программе, лишь бы поскорее состоялся суд! Судебное заседание откладывали уже два раза по совершенно непонятным причинам.

– А Ева? – вдруг спросил он. – Ее так и не нашли? Она могла бы подтвердить, что я никого никогда не принуждал. Все добровольно было.

– Нет, – пожал плечами адвокат. – Скажу по секрету, следователь вообще склонен полагать, что ты эту Еву выдумал. Растворилась без следа.

– Сука! – в сердцах воскликнул Филипп. – С моими кассетами! Она украла их, дрянь.

– Боюсь, тебе они понадобятся не скоро, – вздохнул адвокат.

Суд откладывали еще три раза – в конце концов Филипп смирился и обмяк. Перестал бороться, потерял к жизни всякий интерес. Иногда он молчал сутки напролет. О нем сплетничали – окружающим казалось, что у Филиппа какая-то внутренняя драма, что он о чем-то напряженно думает. Ему и не мешали.

А он вовсе и не думал ни о чем. Такое впечатление, что способность к воспоминаниям и логическим размышлениям осталась в той, другой жизни. В которую, возможно, ему уже не суждено вернуться никогда. Он потерял аппетит и иногда не ел по несколько дней подряд – на радость другим заключенным, жадно подъедающим за ним стылую кашу и невкусный суп. Адвокат пробовал его подкормить – приносил ему неположенные йогурты, жирную курочку и картофель в мундире, но Филиппу тошно было от одной мысли о еде. Он таял на глазах – за несколько недель потерял десять килограммов, хотя и раньше особенно упитанным не был. Даже лицо его посерело – адвокат сказал, что он стал напоминать мумию из фильма ужасов.

Однажды под утро – Филипп с удовольствием бы забылся в нездоровом липком сне, но прогнала со шконки «вторая смена» – его подозвал сокамерник по имени Агафон. У Агафона была уже третья ходка, сидел он за ограбление и считался вполне уважаемым человеком. Филипп вообще плохо разбирался в тюремных законах, да они его особенно и не интересовали. Но почему-то еще в самый первый день ему показалось, что его камерное будущее зависит именно от Агафона. Понравится он Агафону – все будет в относительном порядке, ну а нет – спать ему на полу у параши и терпеть непрекращающиеся зуботычины. По какой-то непонятной причине Агафон отнесся к нему снисходительно. В самый первый вечер он самым подробным образом расспросил Филиппа, какая у него статья, сидел ли раньше, что обо всем этом думает. Сокамерники называли такую процедуру «пропиской». Филипп удачно «прописался» – отвечал немногословно и честно, как учил его адвокат. Агафону вроде бы понравилось.

Филипп подошел к камерному авторитету – вообще-то ему вовсе не хотелось вступать с кем-то в диалог, но адвокат предупредил, что таких людей игнорировать не стоит – слишком уж скользкая у Филиппа статья.

– Эй, творец, – глухо заржал Агафон. – Почифиряем?

– Давай, – пожал плечами Филипп. Он знал, что от густого горького чифиря ему станет совсем плохо, но спорить не решился.

– Скажи, а баба у тебя на воле есть? – без предисловия спросил Агафон. – Говорят, ты на свиданки не ходишь. Только к адвокату своему.

– Нет, – пожал плечами Филипп, вспомнив Марьяну. Честно говоря, в самые первые дни он надеялся, что рыжая красавица придет его повидать. Помочь постарается. Ускользнет от своего мужа – как убегала она тогда, когда он водил ее в «Макдоналдс». Напрасно ждал – не пришла она. И никого к нему не прислала. Предпочла вычеркнуть Филиппа из своей благоустроенной жизни.

– Это плохо, – изрек Агафон. – Баба должна быть. Моя меня всегда ждет. И в этот раз дождется, родная. Она ко мне на зону приезжать будет. Эх, много баб у меня было, а любимая одна. Как в восемнадцать лет расписались, так до сих пор вместе и кукуем.

– Дети, наверное, есть у вас? – из вежливости поинтересовался Филипп. Когда-то его считали мастером ни к чему не обязывающего светского трепа, а теперь он с трудом подбирал нужные слова.

– Две девчонки, – лицо Агафона просветлело, – одной одиннадцать. А старшенькой двадцать уже. Замужем, на внука надеюсь. Знаешь, творец, решил я тебе помочь.