кто он; вы не можете «отождествить себя» с его тяжелым положением. Но внутренние свидетели реальных злодеяний зачастую вовсе не являются безликими незнакомцами – они живут в «ситуациях», где знают жертв и могут стать жертвами; они знают преступников или могут стать преступниками. В таких разных условиях, как Руанда и бывшая Югославия, люди стояли рядом, даже когда их соседей, школьных друзей и коллег по работе насильно выгоняли из собственных домов, забивали до смерти на их глазах или увозили в автобусах на расстрел.
Глава 10 снижает мрачность и безысходность этих образов. Не существует «ситуации» тотальной пассивности. Даже страх, идеология, религия или этническая лояльность не могут принудить всех к постоянному молчаливому согласию. Обязательства и отношения со временем меняются. Воспоминания о предыдущем молчании и сговоре теперь кажутся постыдными. Чувство человеческой порядочности или внезапное желание помочь могут в одно мгновение преодолеть самое сильное политическое давление, заставляющее хранить молчание.
Политические культуры
«Свидетель» – достаточно удобный термин для описания людей, которые не являются ни жертвами, ни преступниками. Однако он вводит в заблуждение, когда применяется к культуре отрицания, которая пронизывает все общество и переживается каждым. Менее сложные термины – «простые люди», «граждане», «общественность», «общественное мнение» – вполне адекватны.
Тоталитарное государство в романе Оруэлла «1984» стремилось к тотальному контролю над информацией о прошлом и настоящем. Вы не знаете, и вы не знаете, что не знаете; вы платите ужасную цену за слишком глубокие знания или даже за попытки узнать больше. Но ни одно общество никогда не существовало в столь чистой форме. Вы не можете буквально игнорировать все неприятное, что происходит вокруг вас. Даже самый репрессивный и закрытый режим не может добиться полной секретности или контроля над информацией. Обычные граждане узнают некоторую правду, но их запугивают, заставляя лгать себе, а также посторонним. Преступники и чиновники «разыгрывают» свою повседневную жизнь, делая вид, что ничего необычного не происходит. Даже внутри одного и того же общества молчание и фальшивая нормализация (свидетели, которые ничего не видят) могут иметь разные причины: прямое государственное принуждение, тонкое поощрение или добровольное беспокойство по поводу имиджа вашей страны.
Но как можно поддерживать впечатление, что все в порядке, если это явно не так? Представьте, что вас окружают видимые доказательства и знаки; вы знаете правду из местных СМИ, из распространяющихся слухов и вследствие общей культуры; вы знаете то, что знают все, и они знают, что вы знаете. Сказать иностранному гостю, что вы не знаете, что происходит, легко, разрешено и поощряется. Это простая ложь, а не самообман. Однако растущая прозрачность всех обществ для глобального контроля (одно лишь изобретение электронной почты тому порука) сделала буквальную ложь практически невозможной. Кадры CNN, на которых солдаты расстреливают мирных демонстрантов, можно увидеть по всему миру.
Буквальное отрицание перед лицом своих сограждан, которые знают, что вы знаете, требует дальнейшего тактического сговора. Вы перешли от созерцания к пониманию, но ваше мета-озарение подсказывает вам, что было бы разумно (на данный момент, пока все не изменится, пока общественность не проснется, пока все не пройдет) притвориться немного глупым на публике. Герас прекрасно уловил нюансы незнания, даже о массовых убийствах: «Есть люди, которые делают вид, что не знают, или которые не хотят знать и поэтому не узнают; или кто знает, или все равно не беспокоится, кто безразличен; или которые боятся за себя или за других, или которые чувствуют себя бессильными; или кто отягощен, отвлечен или просто занят (как большинство из нас) достижением целей своих собственных жизней»[295].
Чем более открыты общества, тем более свободную культуру избирательного и добровольного отрицания они порождают. Солдат, который лжет иностранному журналисту, опирается на общепринятые культурные посылы: не доноси, не распускай слухов, не утешай врага и не выноси сор из избы. Существует не выраженный публично общественный договор, о каких предметах «лучше не говорить». Целые общества построены вокруг того, что Гавел назвал «жизнью во лжи». Сущность белого сознания при апартеиде в Южной Африке заключалась в постоянном умолчании о том, что казалось «очевидным» любому постороннему.
В еще большей степени это относится к интерпретативному отрицанию. Людям, которые с готовностью признаются себе, своим согражданам и даже посторонним, что происходит что-то плохое, трудно использовать язык геноцида, эскадронов смерти или пыток. Некоторые способы обозначения реальности в таких случаях недопустимы.
Во многих обществах, которые ведут себя жестоко по отношению к своим гражданам, этническим меньшинствам, оккупированному или колонизированному населению, существует небольшая разница между рассказами преступников и рассказами наблюдателей. Некоторые режимы предпочитают активную позицию; другие довольствуются молчанием, которое можно воспринимать как подтверждение. В любом случае, зрителям можно смело предлагать официальные оправдания, а не извиняющиеся нейтрализации. Они не зомби: они знают, что происходит, но их это не тревожит ни эмоционально, ни морально. Им нечего «отрицать», потому что им все равно.
Треугольник злодеяний (преступник-жертва-свидетель) меняется, когда наблюдатели находятся ближе к жертвам. По мере расширения масштабов насилия в отношении первоначальной целевой группы наблюдатели становятся более уязвимыми. Но личный интерес может быть уравновешен неправильным пониманием общего («здесь этого не может случиться») и личного риска («со мной этого не может случиться»).
Два типа поведения государств-наблюдателей кажутся универсальными. Первый – это пассивная поддержка (или внутреннее сотрудничество): большинство белых южноафриканцев поддерживали апартеид, просто «соглашаясь» с политикой своего правительства. Второе состояние – пассивная оппозиция (или внутренняя эмиграция). И в Израиле, и в Южной Африке группы наблюдателей с либеральными ценностями пережили события и сопровождавшие их идеологические установки, уйдя в частную жизнь. Если общество изменится, то еще большее количество людей заявит, что всегда были против режима, хотя предпочитали не выражать этого открыто или были слишком запуганы. Внешне они соответствовали, но во внутреннем психическом пространстве их оппозиционные мысли остались нетронутыми («то, что я делаю, не то, что я думаю»). Способ сохранить этот внутренний/внешний раскол состоит в том, чтобы отгородить себя от неприятных аспектов повседневной реальности: не смотреть телевизионные новости и не читать газеты, не говорить о политике с друзьями, а также интенсивно, почти карикатурно погружаться в частные развлечения (концерты, кино, праздники, пикники, спорт). В Бразилии в семидесятые годы был придуман специальный термин «иннеризм» для обозначения психологии городского среднего класса, который замкнулся в себе и отрекся от политики. В бывших государственных коммунистических обществах внутренняя ссылка была определяющей чертой целых субкультур.
Для граждан, идентифицирующих себя как либералов, это больше, чем просто познавательное убежище, позволяющее не расстраиваться из-за тревожных новостей. Они придерживаются универсальных ценностей, их беспокоит то, что, как они знают, происходит,
