Браунинг описывает место казни, которое «посещали десятки немецких зрителей – служащих военно-морского флота и рейхсбана (железной дороги)»[308]. Многие преодолевали большие расстояния, чтобы занять лучшие места на «стрелковых фестивалях». Клее описывает это как «туризм исполнения». В Житомире (Украина) 7 августа 1941 года около 150 местных жителей собрались на рыночной площади, чтобы посмотреть казнь; приезжим немецким солдатам, сидящим на крышах, было лучше видно. Сначала на виселице были повешены два еврея. Еще пятьдесят посадили в грузовик. По громкоговорителю прозвучало объявление о том, что зрители должны следовать за грузовиком до места расстрела, находящегося примерно в 150 метрах. Евреев заставили одного за другим перепрыгнуть через ров. Большинство из них упало. Затем их выстроили в ряд лицом к штабелю бревен и выстрелили в шею. Некоторые солдаты, по случаю наблюдавшие за происходящим, были одеты лишь в плавки.
В отличие от обычных приезжих, местные жители активно вступали в сговор и помогали. Еще до убийств они охотно выявляли, изолировали и помогали транспортировать жертв к местам убийств. Они заняли рабочие места выданных ими, въехали в их дома и присвоили их имущество. За две ночи 25 и 26 июня 1940 года около 3800 евреев были убиты в Ковно местными литовскими ополченцами. Посетивший его немецкий офицер пишет, что на следующий день он «стал свидетелем» «вероятно, самого ужасного события», которое он видел за две мировые войны: блондин, стоящий на заправочной станции с деревянной дубинкой в руке; у его ног пятнадцать-двадцать мертвых или умирающих людей, их кровь смывают из шланга. Затем мужчина «бегло машет рукой» следующему в очереди мужчине, охраняемому гражданскими лицами; он забивает человека до смерти, «каждый удар сопровождается восторженными криками публики»[309]. Немецкий фотограф попадает в ту же сцену: молодой литовец уже закончил убивать от сорока пяти до пятидесяти человек; он откладывает лом, достает гармонику и, стоя на куче трупов, играет гимн Литвы; местные жители (включая женщин и детей) присоединяются к пению и аплодисментам. Почти все свидетели – немецкие солдаты.
Клее комментирует некоторые фотографии подобной сцены: «Согласно их собственным заявлениям, местные жители, немецкие административные чиновники и полицейские ничего не видели. Существуют только фотографии»[310].
Культуры страха
Десятилетия спустя несколько публичных сцен в латиноамериканских «культурах страха» превратились в совсем другие[311]. Реальные зверства были направлены против избранных жертв и должны были быть тайными. Но общественности нужно было предоставить достаточно информации, чтобы убедить ее в оправданности репрессий. Аргентинская хунта создала богатую вербально и изощренную в интерпретациях версию «двойного дискурса»; баланс между признанием государственного террора и сокрытием или отрицанием его подробностей. Режим будет отрицать (по определению) существование исчезновений людей и одновременно заявлять, что жертвы получили по заслугам. Все нормально, но в то же время противники демонизированы, репрессии оправданы, а террор усиливается неопределенностью. Шквал коммюнике хунты оставил аргентинцев, живущих в «эхо-камере», «слыша, как режим использует язык, чтобы скрыть свои истинные намерения, говорить противоположное тому, что он имел в виду, внушать доверие, внушать родителям чувство вины, чтобы скрыть собственное соучастие и распространить парализующий террор»[312].
В постоянном словесном шуме события разворачивались с преувеличенной театральностью: двенадцать вооруженных людей на трех машинах похищают на улице безоружную жертву. Это были «публичные» спектакли, но в то же время тайные, а позже полностью отрицаемые. Подробности пыток, убийств, захоронения тел оставались официально секретными. Государственное насилие применялось за закрытыми дверями, но абстрактный террор постоянно проецировался на общественность. Представление было закодировано, но намеренно позволяло расшифровать программу хунты: «Жуткое, обескураживающее молчание жертв – замученных, но отсутствующих – сопровождалось молчанием зрителей, напуганных тем, что они стали «свидетелями» абстрактного зрелища, спектаклей, которые хунта поставила, а затем запретила»[313]. Жизнь в двух мирах, публичном и тайном, каждый со своим собственным закодированным дискурсом, была истинным отрицанием: свидетели признавали то, что видели, но избегали признания этого события; знали общие факты, но не верили им.
Политическое расхождение закрытого и открытого создало состояние ума – подобное раздвоению эго по Фрейду, – которое впоследствии выразилось в общем рефрене «мы знали, но мы не знали». И даже если бы вы «действительно» знали, цена за обнародование знаний была слишком высока. Страх породил состояние самоцензуры – вы избегали общения на публике или даже с друзьями, следили за внутренними мыслями и диалогами. Застенчивый идеологический режим, такой как аргентинская хунта, хотел большего. Сообщения СМИ были адресованы всем – даже родственникам и друзьям жертв, которым было приказано хранить молчание об исчезнувшем человеке, поскольку подобные новости только опозорят их. Родители должны задуматься о своей ответственности за поведение своих детей. Возможно, отсутствие должного внимания с их стороны стало причиной этой проблемы? Знали ли они, чем сейчас занимаются их старшие дети? Родственники и друзья должны принять коллективное решение забыть этого человека или считать его умершим. Они могли даже внушить другим, что он добровольно бросил их и что из-за такого безответственного отношения он должен быть наказан коллективным безразличием.
«Исчезновение», несомненно, было доказательством вины. Из окна вы видите, как по соседству подъезжает «Форд Фалькон»; из машины выходят четверо мужчин в штатском; через несколько минут они появляются с дочерью вашего соседа, запихивают ее в машину и уезжают. По мнению властей, подобных вещей не бывает, и они, конечно, невероятны. Но должно быть объяснение. Здесь режим использует вашу жуткую неуверенность: ваши замалчиваемые знания не могут быть правдивыми; только власти знают настоящую правду; они должны иметь тайное знание о вине жертвы. Отсюда и рефрены: Por algo sera («Это должно быть для чего-то») и Algo habra[n] hecho («Он/она/они, должно быть, что-то сделали»). Это заклинания подчинения: «Повторяемые фразы были неформальным обрядом поклонения; они подчинялись военным; они недобросовестно признали, что военные знали «что-то», чего не знала общественность, «что-то», что делало злодеяния справедливыми и необходимыми»[314].
Еще одним распространенным рефреном того времени был el silencio es salud («молчание – это здоровье»)[315]. Эта фраза была фактически придумана в 1975 году муниципалитетом Буэнос-Айреса в рамках кампании по снижению дорожного шума путем ограничения использования автомобильных гудков. Только после переворота эта фраза приобрела иной смысл – не навязывание публике, а рефлекторное «понимание с ее стороны» того, что от нее требуется.
Время идет, и государству нужно нечто большее, чем просто молчаливые наблюдатели. Отчужденные и находящиеся под наблюдением, их уход в тишину и личное пространство превращает свидетелей в жертв. Или же, оправдывая репрессии, они становятся сторонниками, сначала сомневающимися, затем более доверчивыми. В этих политических культурах формы отрицания реализуются в магических
