видит»[302].
СС предупредили жителей, чтобы те не обращали внимания на то, что иначе они не могли бы не заметить. «Граждане узнали, что если осознание того, что происходит в лагере и вокруг него, неизбежно, можно все равно отвести взгляд. Осознавая существование террора в лагере, они научились ходить по узкой грани между неизбежным осознанием и благоразумным пренебрежением[303]. Без такой линии поведения – «неизбежное осознание» с одной стороны и «игнорирование» с другой – концепция отрицания бесполезна. Добавление слова «благоразумный» передает политическую культуру страха, секретности и неуверенности, в которой жили эти конкретные свидетели.
В замке Хартман, в котором первоначально планировались отравления газом умственно отсталых жертв программы эвтаназии (предположительно, остановленной), медицинский персонал также «работал» с больными заключенными, доставленными из Маутхаузена, расположенного в восемнадцати милях от него. Несмотря на значительные усилия скрыть улики, запах горелого мяса разносился по окрестностям; жители запечатывали окна на ночь, чтобы не ощущать этого запаха. Иногда над замком висели густые клубы дыма, а клочья волос вылетали на улицу. Закрытый фургон, известный как «фургон для пепла», почти ежедневно ездил на Дунай, чтобы сбросить в реку человеческий прах. СС быстро отреагировало на распространение точного «слуха» о том, что людей убивают. Комендант замка капитан СС Кристиан Ворт созвал собрание горожан в местной таверне. Он дал им официальное объяснение дыма: сжигались различные «церковные предметы» (обувь, изображения святых, облачения). Любой, кто продолжит распространять абсурдные слухи о сжигании тел, будет строго наказан.
В апреле 1944 года еще один концентрационный лагерь был создан в Мельке, примерно в сорока восьми милях от Маутхаузена. За год существования лагеря от побоев, расстрелов и несчастных случаев на производстве умерло 5000 из 14000 заключенных лагеря. Каждый день заключенных открыто конвоировали по городу и отправляли поездами на работу: прокладку туннелей подземных оружейных заводов. Горожане считали, как им сказали, что заключенные были закоренелыми преступниками; запах дыма лагерного крематория не оставлял сомнений в том, что их сжигали.
Какой была реакция на эти знания? Ниже приведены свидетельства трех женщин о том, что они видели, делали и ощущали[304]:
• Фрау Г.С. вспоминает о дыме: «Чувствовался запах кожи, помню, как он раздражал. У горелой кожи такой специфический запах. И волосы, их запах». Смысл ее восприятия, как отмечает Хорвиц, был «прозаичным». Заключенные были преступниками; они умерли от истощения и голода, а не от преднамеренного жестокого обращения; их исчезновение именно таким образом было обычным делом. Прогуливаясь, она легко могла объяснить запахи: «Я сказала: Ага, кого-то снова сжигают».
• Фрау Мария Р. была более внимательной. Она начала помогать заключенным, тайком разбрасывая фрукты или картофель по пути их марша по городу. Это требовало от нее немалых душевных сил. Она начала молиться: «Дорогой Боже, пошли избавление. Пожалуйста, положи всему этому конец, потому что я никогда не должна на это смотреть». Хорвиц, возможно, приписывает ей слишком слабую моральную чувствительность: «бремя свидетельствования само по себе было формой страдания. На такие вещи просто не хотелось ни смотреть, ни думать о них. «Никогда нельзя смотреть» именно потому, что видеть означало задаваться нежелательными вопросами о выборе и действии».
• Фрау С. все время хранила молчание. Она никогда не говорила о лагере и не стремилась осмотреть его, даже когда об этом спрашивали. Лучше всего было сделать вид, что ничего не произошло. «Я счастлива, когда ничего не слышу и ничего не вижу», – сказала она. «Насколько я понимаю, их не интернируют. Вот и все. Вопрос закрыт. Меня это совершенно не интересует». Она сделала выбор: она видела, но отводила взгляд и не обращала внимания на то, что сообщали ей глаза.
Результаты изучения случая Маутхаузена показывают его близким политическим аналогом психологии отрицания:
• Осведомленность сторонних наблюдателей непроизвольна: горожане не могут оказать помощь, но видят, ощущают запах, чувствуют и знают.
• Но некоторые из них до сих пор утверждают, что они на самом деле не видели. Другие сознательно отворачиваются, делая вид, что ничего не происходит.
• Это выражает абсолютное желание не знать. Однако вы не можете усилием воли полностью отключить все свои чувства: «никто действительно ничего не видел. Присутствовало только чувство дискомфорта».
• Горожане узнают запах горящих тел. Но мысль о том, что людей убивают намеренно, отвергается. Органы чувств работают отлично, в мозг поступают все необходимые сигналы: дым, кремация в лагерях. «Но осмысленного вывода не делается, он не может быть сделан: людей убивают тысячами, глаза видят, уши слышат, нос обоняет»[305].
• У жителей не было недостатка в каких-либо специальных когнитивных способностях. Чего им не хватало, так это морального признания, чувства беспокойства, которое мотивирует человека в желании узнать больше. Вместо этого взгляд был направлен прямо перед собой, шоры поставлены, шея напряжена, угол зрения не допускает ужас.
• Казалось бы, идентичное внешнее безразличие может иметь разные причины. Господин Б. был молчаливым, но внимательным наблюдателем; ему было противно то, что он увидел, но он «придержал язык и действовал вслепую» из-за преобладающей атмосферы страха. Напротив, фрау Э. относилась к тому типу наблюдателей, которые, «хотя и не могли не видеть, что происходит в лагере по соседству, но предпочитали не смотреть и не спрашивать».
• Выбор позиции не был полностью добровольным. У власти был неписаный договор с общественностью. «Администрация лагеря сделает все возможное, чтобы избавить жителей от прямой информации о зверствах, происходящих внутри лагеря. В свою очередь, жители не приложат ни малейших усилий, чтобы узнать … Чтобы избежать неприятных моральных вопросов, лучше быть неосведомленным. Режим помогал людям оставаться таковыми, предостерегая их от чрезмерного любопытства»[306].
Жизнь вблизи концентрационных лагерей сопровождалась пассивным и длительным наблюдением, в отличие от ситуации в первые годы существования айнзацгрупп в странах Балтии. Происходящее там вызывало любопытство и снабжало знаниями. Местные жители могли видеть и слышать этапы каждой операции: сборы жертв, загон их на деревенскую площадь, раздевание, крики страха, стрельба, сбрасывание тел в братские могилы. Термин «свидетель» в данном случае слишком условен. Некоторые зрители были явно равнодушны; это не их дело – «пожимать плечами» – это естественный образ. Чаще всего они глазели, подстрекали, присоединялись или предлагали помощь. В Ковно (Каунасе), Литва, евреев забили до смерти ломами, а наблюдавшая за этим толпа аплодировала и смеялась. Матери держали своих детей, чтобы посмотреть на происходящее. Немецкие солдаты фотографировались и стояли вокруг, как зрители на футбольном матче[307].
Люди приходили, чтобы увидеть все своими глазами; они не были случайными прохожими.
