в защитную самооценку и иметь защитный слой у характера, состоящий из неуверенности и постоянной жертвенности. Результатом является ксенофобия, которую где-либо еще назвали бы «расизмом», исключение палестинцев из общей моральной вселенной и навязчивый эгоцентризм: то, что мы делаем с ними, менее важно, чем то, что они делают с нами. Тесное взаимопроникновение гражданской и военной жизни (армия, состоящая в основном из призывников и резервистов) означает, что общественность является не столько «аудиторией», сколько надежным источником подтверждения общих нейтрализаций. Преступники всегда могут рассчитывать на популистское оправдание. Однако институты демократической подотчетности посылают более двусмысленный сигнал: злоупотребления разрешены (иначе они бы не происходили), но осуждаются и отвергаются, если они становятся слишком заметными или грубыми. Лица, выбранные для обозначения моральных границ, справедливо считают себя жертвами послания, имеющего двойной смысл: вперед, мы одобряем, но помните, что мы можем публично отречься от вас.
Два примера из первых месяцев интифады: 19 и 21 января 1988 года израильские солдаты вошли в две деревни на Западном берегу – Хавару и Бейту. Приказы, которые они выполняли, были совершенно ясными, хотя, поскольку их источником служили инструкции министра обороны Рабина «ломать кости» подозреваемым в беспорядках, они передавались двусмысленно и с возможностью отрицания вышестоящими. Солдаты (используя список службы безопасности) вытащили двадцать молодых палестинцев из домов, отвезли их на близлежащие поля, заткнули им рты, связали ноги и руки, а затем бросили на землю. Затем они выполнили приказ Рабина: дубинками, камнями и вручную они систематически ломали руки и ноги каждому палестинцу, за исключением одного, которого они оставили способным ходить в поисках помощи. На заднем плане продолжал работать двигатель военного автобуса, водитель которого постоянно увеличивал обороты, чтобы заглушить крики.
Реакция общественности и средств массовой информации не утихала на протяжении двух лет, сосредоточившись на возможном военном трибунале старшего офицера, отдавшего непосредственные приказы. Он, однако, получил широкую поддержку со стороны своей семьи, друзей и мнения «свидетелей», которые все приняли его заявление о том, что высшие эшелоны армии «бросили его на съедение собакам». Много внимания уделялось кошмарам и травмам солдат; жертвы больше никогда не упоминались.
Пятого февраля, через несколько недель после этого инцидента, группа израильских солдат вошла в деревню Кафр-Салем, арестовала четырех палестинских молодых людей, избила их дубинками, а затем приказала армейскому водителю переехать их своим бульдозером. Он отказался, а вместо этого засыпал их землей и мусором, пока они не были почти полностью покрыты землей и, таким образом, похоронены заживо. Когда солдаты ушли, молодые люди были выкопаны жителями деревни, без сознания, но живыми. Подавляющей реакцией общественности было сочувствие четырем арестованным солдатам. Их семьи, выступая от имени других, более отстраненных свидетелей, нашли соответствующие опровержения («Еврейское сердце не может этого сделать»), но также и точное социологическое объяснение: «Наш брат – это козел отпущения, которого выбрали, чтобы доказать, что существует справедливость и демократия в Израиле … Сейчас устроят показательный процесс». Один из солдат первые дни заключения провел в слезах; он чувствовал, что все должны быть против него. Затем он начал понимать, что за него стоят другие заключенные, полиция и вся страна: «Вы можете почувствовать, как разрываются их сердца, когда они видят, как я плачу. Поймите, мне не стыдно за то, что я сделал, но то, что со мной делают, меня ранит».
Не все, конечно, сочувствовали ему. У израильских либералов существует диссонанс между провозглашаемыми ими универсальными ценностями и подобными событиями. Одно из решений – разорвать ряды и выйти из роли свидетеля, перейти к инакомыслию и активным действиям. Другой вариант – вернуться в надежные объятия консенсуса. Вы публично отрицаете то, что знаете конфиденциально, и проводите внутренние нейтрализации. Вы притворяетесь, что верите – грязную работу делают другие; ваш собственный народ – сыновья, мужья, соседи, друзья, коллеги – наверняка не вели бы себя так, как солдаты Бейты.
Мы видели и третье решение, «внутреннюю эмиграцию»: замкнуться в собственных мыслях, избегая дополнительной информации или конфронтации. У некоторых позиция именно такова: под ней действительно скрывается безразличие. У других существует настоящая внутренняя оппозиция: стыд за свое правительство, беспокойство за будущее и глубокое чувство бессилия и фатализма, которые побуждают уйти в частную жизнь. Когда наблюдатели за соблюдением прав человека разоблачали очередную ужасную историю, либералы говорили: «Слава богу, есть кто-то там, кто раскапывает эту ерунду»; но также: «Хватит историй. Оставьте нас в покое, мы уже знаем, какие ужасные дела творятся».
Без какой-либо серьезной эрозии самооценки политическая культура пришла к нормализации пыток, длительного административного задержания, эскадронов смерти, захвата гражданских заложников и коллективных наказаний, таких как комендантский час, депортации и снос домов. Широко признано, что сообщения об этих недавних злоупотреблениях правдивы. Но «разоблачения» прошлого, особенно изгнание палестинцев в 1948 году (и его анахроничный намек на этнические чистки), являются гораздо более угрожающими и сразу же помещаются в двойной дискурс частного и публичного знания. Время от времени какой-нибудь общественный деятель забывается и перестает говорить шифрованно. Во время избирательных кампаний Ицхак Рабин (никогда не признававший обвинений) отвечал критикам правого толка, требующим изгнания («перемещения») арабов: «Не говорите мне об изгнании. Никто здесь не изгнал больше арабов, чем я».
У внутреннего отрицания есть еще одна особенность: различие между тем, что можно сказать внутри и за пределами страны. В Израиле информация довольно свободно распространяется внутри, но существуют добровольные запреты на слишком откровенные высказывания вне страны. Правозащитников и политических активистов, которые выходят за рамки консенсуса в критике Израиля за рубежом, называют малшиним (malshinim), что на иврите означает «информаторы», то есть буквально те, кто предает свой народ врагу.
Внешняя аудитория
Отрицание и безразличие со стороны внешней аудитории объяснить гораздо проще. Совершенно ненормально знать или слишком сильно заботиться о проблемах отдаленных мест. Вас может глубоко тронуть четырехминутный телевизионный репортаж, показывающий еще один исход беженцев в Косово – несчастных, растерянных, голодных и больных. Но каналы информации, такие как телевизионные новости или листовки, распространяемые Amnesty, можно легко удалить или изолировать. Выключаем телевизор, выбрасываем листовку и возвращаемся к повседневной жизни. Никакой сложной конструкции рационализаций не требуется. Некоторые уклончивые версии («Слишком сложно понять, что происходит») можно выдвигать вполне добросовестно. Но внешнее восприятие заранее структурировано. Прежде чем начнется драма, нам дают понять, что мы должны признать надежного союзника, который не может сделать ничего плохого, или поверить в «сумасшедшее государство», которое может делать только плохо. Такая политическая структура усиливает простое мнение, что это не имеет к нам никакого отношения.
Используя экстремальный случай геноцида в качестве фона, я перечислю четыре различных
