Предчувствуя небольшой скандал, я попытался побыстрее ретироваться аскетические астуборциа не отличались прямотой и лаконичностью в общении и быстро теряли самообладание, когда разговор приобретал пространное направление. Ну а витиеватость речи и многословие считались у них чуть ли не оскорблением. Однако ретироваться у меня не получилось — диалог между бастургийкой и астуборцианином оказался настолько неожиданным и скоротечным, что я не успел и шагу ступить.
— Чг нд? — приосанившись, надменно гаркнула бастургийка в лицо астуборцианину.
— Нжд спрвть нд! — пророкотал астуборцианин.
— Сртр кнц глвнг крдр нпрв, дрвн! — отрезала бастургийка сварливым тоном, и почти все транзитные пассажиры, находившиеся в зале, невольно повернули головы к справочному бюро.
Астуборцианского я не знал, транслингатора с собой не было, но вживленные в нервную систему биочипы уловили направленность разговора, со стороны больше похожего на бранную перепалку. С прямолинейной непосредственностью представителя слаборазвитой цивилизации астуборцианин громогласно интересовался расположением туалета, поскольку отправление естественных потребностей организма не было выведено в их сообществе за рамки морально-этических норм. Что с них возьмешь, кроме первобытнообщинной ментальности? Дети дикой природы…
— Блгдр, — нимало не смущаясь, пророкотал астуборцианин и степенно направился в указанном направлении.
Тут бастургийка заметила, что я наблюдаю за пикантной сценой, и надменно-высокомерное выражение на ее лице мгновенно сменилось на умильно-слащавое. Будто маску сдернула. Или надела. Она было открыла рот, чтобы вновь обволочь мое сознание пеленой безмерно учтивого сладкоречия, но я развернулся и зашагал прочь. Ошибся я, приняв ее за гуманоида, — так быстро перевоплощаться могла лишь виртуальная копия. Непонятно только, почему в биоэлектронную систему обслуживания космопорта «Элиотрея» заложены искаженные сведения о современном земном бонтоне, перед нормами которого бледнеют древние этикеты при дворах египетских фараонов, французских королей и китайских императоров? Удаленностью от Земли и звездного сектора расселения человечества это никак не объяснялось — сведения обо всех гуманоидных расах Галактического Союза распространялись по обжитым территориям централизованно, и малейшие изменения в них преследовались по закону: одно дело — высокопарный слог общения, совсем другое — накормить гуманоида пищей иной расы. Изысканное блюдо одних для других может оказаться первостатейным ядом.
Бесцельно послонявшись по коридорам, я заглянул в пункт галактической межпространственной связи, в последний раз связался со своей виллой и поинтересовался у киберсекретаря, не поступило ли каких-нибудь новых сведений о Сивилле. С лайнера «Путник во мраке» любые переговоры с кем бы то ни было будут невозможны из-за все тех же топологических возмущений пространства на траверсе корабля. Как я и предполагал, ничего нового секретарь не обнаружил, хотя на протяжении года самым тщательным образом занимался просеиванием баз данных информотек Галактического Союза в поисках крупиц информации о Сивилле.
Покинув пункт связи и поднимаясь по пандусу к обзорным площадкам космопорта, я неожиданно вспомнил, какой именно вопрос задал секретарю, и чертыхнулся. Все мы умны на лестнице или, говоря языком моих славянских предков, крепки задним умом. Последние полгода в информационных сетях человечества активно муссировались выводы любопытного социологического исследования туббоцильского Центра межэтнических отношений. Ажиотаж вокруг социологического исследования и неугасающий интерес к его выводам объяснялся тем, что результаты, полученные учеными, напрямую противоречили теории вероятности в самом элементарном ее проявлении. Известно, что при достаточно большом количестве случайных чисел, выпавших, скажем, при игре в рулетку, отношение четных чисел к нечетным будет стремиться к единице. То есть количество выпавших четных чисел будет равно количеству нечетных. Пятьдесят на пятьдесят или «фифти-фифти». Еще проще пример — игра «в орлянку». Не знаю, что подвинуло туббо-цильцев не поверить «орлянке», но они исследовали около полумиллиарда вопросов, заданных по информационной сети, разделив их на две группы, условно классифицированные как «чет» и «нечет». Группу так называемых «оптимистических» вопросов, построенных по принципу «Есть ли что-нибудь новенькое?», и группу «пессимистических» «Нет ли чего-нибудь новенького?». Что касается «пессимистов» и «оптимистов», задававших вопросы, то здесь теория вероятности подтвердилась полностью — и тех, и других было «фифти-фифти». Но вот ответы… Восемьдесят процентов ответов на «оптимистические» вопросы были положительными, восемьдесят процентов ответов «пессимистам» отрицательными…
Походя наблюдая за развернувшейся широкомасштабной полемикой вокруг туббоцильского социологического исследования, я посмеивался над разгоревшимся ажиотажем. В который раз глупцы от средств массовой информации пытались примерить к человечеству инопланетное платье, не замечая, что на талии оно трещит по швам, а на груди топорщится избыточными складками. Туббоцильцы были хоть и слабенькими (на подкорково-интуитивном уровне), но миелосенсориками. Поэтому предчувствие варианта ответа накладывало на формулировку вопроса свой отпечаток, а социологическое исследование, насколько я понимаю, туббоцильцы проводили в своем секторе компактного проживания.
Однако посмеивался я у себя дома, сейчас же, когда вспомнил, что задал киберсекретарю вопрос: — «Нет ли новой информации о Сивилле?» испытал чувство досады. А вдруг я не прав? Велика суггестия информационных сводок…
Впервые я направлялся в экспедицию столь неподготовленным. Почти на авось. Нет, что касается экипировки, то, пожалуй, даже переусердствовал. Столько оборудования и аппаратуры никогда с собой не брал — сведения о Сивилле оказались слишком скудными, и пришлось включить в экипировку массу вещей на случай непредвиденных обстоятельств. По правде говоря, затея была полной авантюрой, сплошь состоящей из «непредвиденных обстоятельств», чего я себе никогда не позволял даже в молодости, а после шестой экспедиции, на Ауквану — ни в малейшей степени. После той злосчастной охоты (воспоминания о которой были столь основательно заблокированы в сознании, что даже в мыслях не допускалось путем обмена заполучить в свою коллекцию так и не добытый мной экземпляр Pediptera Auqwana, довольно часто встречающийся в обменных каталогах коллекционеров) я неукоснительно придерживался золотого правила щепетильно-доскональной подготовки экспедиций. Но вот, поди ж ты, сподобился… Не знаю, что здесь сказалось: то ли расслабился в преддверии приближающейся старости (хотя ни внешне, ни внутренне этого пока не ощущал), то ли проявились славянские корни (кажется, у моих пращуров по отцовской линии был такой божок — Авось, и они его оченно уважали), то ли на мое сознание магическим образом воздействовал незаконченный рисунок прекрасного сивиллянского Papilionidae, исполненный на клочке бумаги меступянином в баре космопорта «Весты».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
