Давным-давно Ролло предрекли, что нить его судьбы переплетается с судьбой младшего брата, и теперь он с нетерпением ждал, когда настанет час и юноша осушит свою брачную чашу.
Однако Атли, как это ни огорчало ярла, совершенно не интересовался женщинами. Ролло и его жена Снэфрид время от времени подыскивали ему красивых наложниц, но юношу они не занимали, он как бы дичился их. Наложницы нередко попросту оставались жить в его доме или переходили к другим норманнам, но Ролло не был уверен, что Атли хотя бы раз разделил с ними ложе. И вдруг - такая ярость и страсть. И все из-за какой-то безумной рыжей девки, осмелившейся поднять руку на старого Ингольфа.
- Пусть земля разверзнется у тебя под ногами, Атли! - вскипел Ролло. - Ты можешь попытаться сам забрать у них свою девку, но учти - я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. Для меня она всего лишь ведьма, предавшая лучшего из викингов наипозорнейшей смерти - смерти от руки женщины. И оставь меня. Я еду, чтобы приготовиться к тризне по Ингольфу.
Он попытался объехать юношу, но тот вновь загородил ему дорогу.
- Ролло!.. Ты не хуже меня понимаешь, что не в моих силах вырвать девушку из их лап.
Ролло хищно улыбнулся.
- Что ж, если тебя так распалила эта рыжая сучка - будь мужчиной, завоюй ее мечом!
Атли на миг опустил голову и вздохнул глубоко, с едва скрываемой дрожью.
- Хорошо, Ролло… Я готов.
Он вскинул голову, и его брат с удивлением увидел слезы в глазах юноши.
- Я готов сражаться за нее. Но видят боги, эти звери там, на поляне, эти тролли, исполненные похоти и злобы, просто так мне ее не отдадут. В пылу ярости они нападут на меня, даже не глядя на то, что я брат их предводителя. Я ничто для них. Ты же… Они самого Одина не почитают так, как тебя. И уж если в том единственном случае, когда я просил тебя, ты отказал мне… Похоже, что я для тебя значу столь же мало, как и для них, и ты не будешь огорчен, когда прольется моя кровь.
- Трус! - взревел ярл. - Ты сидишь в седле, и меч твой с тобою, а ты скулишь, словно тебе уже вспороли брюхо и намотали кишки на секиру!
Атли ничего не ответил. Повернув коня и что есть силы пришпорив его, он поскакал назад. Ролло провожал его взглядом, пока силуэт юноши не исчез за деревьями, и только тогда пожал плечами.
- Как я могу забрать у них добычу?
Однако с места Ролло не тронулся. Он понимал, какая опасность ожидает Атли, вздумай он вступить в единоборство с разъяренными воинами. И он ни в чем не сможет упрекнуть их, если они убьют Атли в единоборстве, когда он первым обнажит оружие. Неужели эта проклятая девка так любезна его брату? Он и видит-то ее в первый раз. Хотя, как знать, может, именно эта рыжая и сделает его брата мужчиной, разбудит в нем тягу к женщинам?
Взмыленный после погони, конь под ярлом уже остыл и теперь тянул повод, стараясь достать губами до ближних кустов. Он уже начал нетерпеливо бить копытом в землю на тропе, а Ролло все сидел, колеблясь и не зная, на что решиться. Смерть Ингольфа Всезнайки, безумная страсть младшего брата, возбужденные воины, которые ни за что не захотят отдать добычу, - все перемешалось у него в голове. Наконец беспокойство за Атли заставило Ролло опомниться.
- Ведьма! - процедил он сквозь зубы. - Эта рыжая не иначе как околдовала мальчишку, если он готов взять ее после всех тех, кто тешился ею, если готов даже умереть за нее. Да падет на нее проклятье Одина!
И, круто развернув жеребца, он погнал его назад.
7.
Эмма пришла в сознание от сдавленного звука собственного стона.
- Тише, потерпи, сейчас станет легче, - шептал рядом мягкий женский голос.
Эмма продолжала слабо стонать. Ее тело казалось ей одной жестокой болезненной раной. Низ живота, грудь, горло, лицо горели, как в огне. Казалось, в нем нет ни единой частицы, которая не причиняла бы боль. Волнами накатывалась нестерпимая дурнота. Эмма вздрогнула, почувствовав болезненный укол.
- Все, теперь, когда я зашила разрывы, немного отпустит, а отвар дубовой коры еще притупит боль. Бедная моя девочка, что они с тобой сделали!
Прохладная мягкая ладонь легла на ее пылающий лоб. Это было приятно. Эмма медленно приподняла опухшие веки. Белое расплывчатое пятно над нею стало приобретать очертания. Постепенно проступило круглое простодушное лицо с мягкими пепельными волосами, покрытыми плотно облегающим голову чепцом, завязанным под подбородком. В светлых глазах стояли слезы, полный подбородок дрожал.
- Тетсинда, - просипела девушка, узнав подругу каноника Сервация, монастырского лекаря. И тотчас на нее обрушились воспоминания - набег на монастырь, смерть матери, она сама, подвергшаяся жестокому надругательству…
Эмма вновь застонала, закрыв глаза. Память причиняла не меньшую боль, чем тело, которое отныне словно и не принадлежало ей, превратившись в постыдный объект поругания и жестокости. Мука, отчаяние, стыд - вот все, что теперь означала для нее собственная плоть, а воспоминания были той солью, что разъедала эту рану.
Тетсинда почти беззвучно всхлипывала.
Бережно приподняв голову девушки, она стала поить ее из плоского деревянного сосуда отваром трав. Эмма пила, хотя каждый глоток отдавался в горле сильной болью.
- Пей, девочка, пей, - приговаривала Тетсинда. - Это крепкий отвар крапивы, он остановит кровотечение. Бедняжка, сколько крови, сколько крови… Но ничего, Птичка, женщинам часто приходится переживать подобное, надо только постараться как можно быстрее все забыть. Главное - ты осталась жива. А вот маленькая Инда не выдержала, да и эта молоденькая монахиня, сестра Агата, тоже умерла. Ее убили норманны, когда натешились. Проткнули копьем, словно куропатку вертелом. Их предводитель бранил язычников за это. Он и тебя спас, привез всю в крови, перебросив через седло. А его брат Атли, узнав, что я разбираюсь в травах, велел мне вылечить тебя.
По лицу Эммы прошла судорога. Ролло! От одного звука этого имени жгучая ненависть хлынула к груди. А вместе с ненавистью проснулись телесные силы. Медленно, несмотря на протесты Тетсинды, она приподнялась на локтях.
- Лежи, лежи, - настаивала женщина. - У тебя щека рассечена, и я наложила примочку с отваром гвоздики и беладонны, чтобы не так больно было, когда я начну зашивать. Успокойся, я сейчас тобой займусь.
Но Эмма уже широко открытыми глазами оглядывалась вокруг. Она лежала на куске грубой ткани, расстеленной в кустах возле частокола старой каменной башни в конце долины. На ней не было никакой одежды, тело покрывал темный теплый плащ. Рядом трещали и сыпали искры два воткнутых в землю факела - чтобы Тетсинда могла различить, что делает. Однако основной свет шел откуда-то сбоку. От малейшего движения Эмму пронзала острая, как адский меч, боль, но она повернула голову и стала неотрывно глядеть на гигантский пожар там, где когда-то находились постройки Святого Гилария. Пламя ревело, выплевывая в темное ночное небо языки черно-багрового пламени, даже здесь, в дальнем конце долины, воздух колебался и дрожал от потоков жара, распространяемого горящим строением. На фоне этого адского багрового зарева метались черные силуэты норманнов.
