Тетсинде все же удалось уложить Эмму. Она велела ей потерпеть и стала осторожно зашивать рассеченную скулу мягкой вареной жилой. Сцепив зубы, девушка сдерживала стоны. Толстуха Тетсинда, чтобы отвлечь ее, тихонько говорила:
- Это они устроили погребальный костер для этого, как его там, - Ингольфа. Других убитых норманнов тоже отнесли туда. В старину так хоронили и франков. Мы все смотрели на это, ибо язычники заставили нас. Старика Ингольфа, по которому так скорбит их предводитель, они поместили в главном зале капитула, в руки ему вложили его меч, в ногах убили его коня, а в головах… Что, Птичка? Трудно? Потерпи. Так вот, в головах положили девушку, бедняжку Касьянду, сестру Вульфрада. Таков обычай безбожников. Ролло сам задушил ее ремнем. И это я видела своими глазами. Потом Ролло вышел, запер дверь и поднес факел к кровле. Огонь побежал по сухим, пропитанным смолой доскам. Силы небесные, ведь все сгорело - часовня, клуатр с галереей, дормиторий, хозяйственные дворы… А язычники устроили пиршество перед огнем, пьют, поминая своих умерших. Но я уповаю, что окаянные души этих демонов из огня прямиком отправятся в адское пекло, будь они трижды прокляты!
Последние слова Тетсинда произнесла дрожащим от ненависти голосом и горько заплакала.
- Звери… Моего маленького Ходо убили… Сломали, как куклу, прямо у меня на глазах. А Серваций… О, бедный, бедный мой Серваций - да судится ему царствие небесное, в кое он так верил! Его утыкали дюжиной стрел, как ежа, когда он с секирой в руках выбежал им навстречу. Надеюсь только, что смерть его была легка, и он умер сразу. У меня теперь только Юдик остался. Ишь, как полыхает, - вновь покосилась она на пожарище. - Аббатство было такое большое, а к утру небось только груда пепла останется…
Эмма вдруг забеспокоилась, не отрывая глаз от огня. С трудом разлепив запекшиеся губы, вымолвила:
- Ги? Там?..
Тетсинда сокрушенно покачала головой.
- Знаю, все знаю. Сгубили твоего красавчика-жениха. Я видела, как его поволокли и словно падаль бросили под кустом. Ролло, устроив тризну по своим издохшим псам, не позволил хоронить тела наших. Сказал - пусть о них позаботятся голодные волки. Он весь почернел от ярости и все горюет по убитому Ингольфу. Кто был ему этот старик? Ты слушаешь меня, Птичка?
У девушки снова был отрешенный взгляд.
- Матушка… - тихо прошептала она.
Тетсинда вздохнула, ничего не ответив. Склонившись над Эммой, она осторожно обрезала нити сухожилий, сказав, что шов получился совсем небольшой. Эмма почти не слушала ее. Где-то в глубине ее сердца теснились рыдания, но она не могла плакать. Рука Тетсинды вновь легла ей на лоб.
- У тебя жар, Птичка. Погоди, я дам тебе глотнуть липового отвара.
Но когда женщина попыталась приподнять голову Эммы, та уже ничего не сознавала, дышала с хрипом, порой тихо постанывая, а полуприкрытые глаза отражали свет, словно стеклянные.
Эмма пришла в себя во второй раз под мерное покачивание носилок из козьих шкур, куда ее уложили. С удивлением она увидела над собой небесный свод в обрамлении крон деревьев. Запахи леса - мха, сырой земли, свежей зелени, шиповника и мяты, - такие знакомые с детства, действовали на нее успокаивающе. “Мне приснился дурной сон, - думала девушка. - Это мой лес, мой край, и со мной здесь не может случиться ничего плохого. Все это было наваждением, которое надо поскорее забыть”.
Она задыхалась от телесного жара, глаза горели, словно засыпанные песком. От толчка на ухабе она ощутила боль и глухо вскрикнула. Ей невыносимо захотелось умереть. Она снова все вспомнила!
Постепенно Эмма осознала, что происходит. Ее окружали люди - слышались приглушенные голоса, шарканье ног, долетал запах пыли, конского пота, раздавались чьи-то рыдания и резкие звуки незнакомых голосов. Совсем рядом застучали подковы, и чья-то тень повисла над ней. Чуть скосив взгляд, Эмма увидела едущего рядом верхом молодого норманна с гладкой челкой, доходящей до глаз.
“Как он некрасив, - подумала она, разглядывая юношу при свете дня. - Неправильное худое лицо, бледная нездоровая кожа, крупный мясистый нос с широкими ноздрями…” Однако когда тот осторожно улыбнулся ей, лицо его стало приветливым и добрым.
- Ты очнулась, Птичка? - Он говорил на ее языке почти без ошибок. - Не волнуйся, скоро мы прибудем в Сокюр, и там за тобой будет хороший уход. Ты поправишься, вот увидишь, ты поправишься. Все забудется, поверь. Отныне все будет хорошо.
“Хорошо уж никогда больше не будет”. Ей мучительно хотелось ответить ему, высказать, как она ненавидит и его самого, и его собратьев и желает всем им смерти, а еще более - себе самой. Она не хочет жить, и пусть он, если так добр, оставит ее в покое или, что было бы куда лучше, добьет ее…
Носилки опять тряхнуло, и она зажмурилась, сдерживая готовый вырваться крик.
- Эй вы там, поосторожнее!
Он что-то еще говорил, но Эмма уже вновь проваливалась в спасительное оцепенение и мрак. Она цеплялась за это забытье, пряталась в нем, как под плащом, стремясь укрыться от боли и страданий в милосердном бархатном мраке обморока…
Когда она снова открыла глаза, ночную тьму озаряло тихое пламя одинокой свечи. Эмма лежала на широком, покрытом шкурами ложе, перед ее глазами был сводчатый потолок с перекрестьем толстых балок. Стены из грубо тесанного камня были округлены, и девушке в первый миг показалось, что она у себя, в башне Девы Марии. Но в скромной обители сестер-бенедиктинок никогда не водилось таких богатых бронзовых треножников. Такой изысканной резной мебели - ларей, скамеек, покрытых овчинами, удивительно изящных точеных табуретов на скрещенных ножках. И хотя стены оставались голыми, со следами копоти, пол устилали мягкие козьи шкуры, а на выступе стены у окна стоял, поблескивая серебряными боками, кувшин, полный голубых колокольчиков и нарциссов. Эмме еще никогда не доводилось видеть столь роскошного покоя. Она слегка изменила положение тела - и под меховым покрывалом зашуршало сено, дохнув ароматом трав. И в тот же миг Эмма увидела тени людей на стене и вся сжалась в комок, однако в следующее мгновение облегченно перевела дух. Воин несомненно был все тот же юноша-норманн, но рядом с ним на скамье у окна сидела Тетсинда. Чуть дальше, на лавке, лежал ее сын Юдик, видимо, спящий, и женщина ласково перебирала его короткие светлые волосы. Она спокойно беседовала с викингом, и слух девушки уловил в ее речи имя “Эмма”. Юноша поднял голову, и их взгляды встретились. Он сейчас же поднялся, сделал к ней несколько шагов и остановился, словно колеблясь. Тетсинда бережно сняла с колен голову сына и приблизилась к ложу.
