— Не он один. Вы тоже надежный свидетель, мадам.
— Я видела куда меньше него. И потом, должна вам сказать, что толстая банкирша ненавидит меня так же сильно, как я ее презираю, она боится, что я лишу ее трона.
— А... король?
— Никто пока не знает, что король вновь нашел дорогу к нашему дому, скрепил ненадолго ослабевшую связь и по-прежнему меня любит. Если бы его ослица знала, что вы находитесь у меня и что король ко мне вернулся с еще большей пылкостью, чем раньше, она подняла бы такой рев, что об этом знал бы не только весь Париж и вся Франция, но вся вселенная. Она вполне была бы способна подослать к нему убийцу, например, своего Кончини или еще какого-нибудь подлеца из итальянской шайки, которую она привезла с собой и которой покровительствует.
— А если де Курси не вернется?
— Лучше об этом не думать. Но когда немного потеплеет, я хотела бы вас отправить в мой замок де Верней или в Мальзерб, к моему отцу.
— А разве не проще помочь мне вернуться к себе домой?
— И на что вы там будете жить? Вы лишились всего, моя дорогая. Все, что вам принадлежало, кроме ваших платьев, принадлежит теперь молодому де Саррансу. Но я не уверена, что вы получите и платья, потому что они остались в Лувре. Драгоценности уж точно не получите, потому что, как я слышала, они очень понравились вашей очаровательной крестной мамочке.
— Вы забыли, что у меня есть мой семейный дворец и вилла во Фьезоле. Мне трудно себе представить француза, который стал бы в них жить.
— Француз может их продать.
— Недостойный поступок. Согласно нашим законам вдова получает часть принадлежащего ей имущества, если у нее есть дети. А если детей нет, то все целиком.
— По французским законам тоже. Если только вдова не умирает на эшафоте, что вполне может случиться с вами, если кто-то вознамерился прибрать ваше состояние к рукам. В этом случае вашей тетушке не на что будет претендовать, и все ваше имущество отойдет короне.
— Никогда великий герцог не совершит такой низости!
— Вы не даете мне договорить, — упрекнула Генриетта свою гостью с едва заметной улыбкой. — Оно отойдет французской короне, так как ваш брак сделал вас французской подданной, — вот что я имела в виду, дорогое дитя. А кто говорит «корона», тот имеет в виду толстую Медичи, и вас это касается больше других, потому что вы ей в некотором смысле родственница. Можете быть уверены, что королева знает законы. Точно так же, как Галигаи, которая неустанно тянет с нее деньги и земли. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему это милейшее общество так обласкало вашу тетушку. Кстати, как ее зовут?
— Гонория Даванцатти. Мой отец приходился ей братом, но если бы вы увидели его, мадам, то вы бы этому не поверили. Она безобразна, а он хорош собой, она злая и жадная, а он щедрый и великодушный.
— В семье не без урода, как говорится, такое случается. Я знаю тому множество примеров, однако вернемся к вам...
— Простите, но мне пришла в голову одна мысль. Теперь, когда мне стало гораздо лучше, мессир Кампо вернулся в дом господина Джованетти. Как я полагаю, господину Джованетти трудно было бы прийти сюда, но...
— Конечно, прийти сюда ему просто невозможно. Толстая мегера, я уверена, глаз с него не спускает!
— Но его можно было бы попросить известить великого герцога Фердинандо и великую герцогиню Кристину о положении, в котором я оказалась. Я могу рассчитывать на их расположение, и они найдут средство оказать мне помощь и дать возможность вернуться на родину. Даже если теперь у меня нет ни дуката, я могу отправиться в монастырь, где выросла.
— Да, конечно, можно было бы попробовать. Наши дипломатические отношения с Тосканой сейчас безоблачны, и было бы обидно, если бы вы вдруг стали причиной раздора.
— Но с какой, собственно, стати? Цель, ради которой я приехала во Францию, достигнута: король примирился со своей супругой, а молодой де Сарранс получил мое приданое. Остальным моим состоянием распоряжается банк Медичи...
— Бессмысленно обсуждать это, — прервала Лоренцу маркиза де Верней, из-за нетерпеливости пренебрегая вежливостью. — Пока мы будем прятать вас здесь, а когда позволит погода, вы поедете к моему отцу в Мальзерб. Это имение находится на юге от Парижа, тогда как Верней на севере. Если вдруг возникнет необходимость дать вам ключ от полей и равнин, в Мальзербе для этого будет больше возможностей.
— Что значит ключ... от полей и равнин?
— Это значит предоставить вам возможность бежать, понятно? Все вам приходится объяснять!
Лоренца больше не проронила ни слова. Она понимала, что стала хозяйке в тягость. Женщина, которую она считала доброй и милосердной, поселила ее у себя только для того, чтобы заставить любовника, задумавшего ее оставить, вернуться к ней. Она сумела вернуть себе любовника и теперь заботилась только о том, чтобы больше он с ней не расставался. Немощная «подопечная» все больше стесняла маркизу, она стала даже опасной, потому что исчез Тома де Курси, который мог засвидетельствовать, что деяние маркизы было благородным и великодушным... И маркиза не скрывала своего недовольства, что отражалось в манере ее поведения... Лоренца теперь стала чем-то вроде ненужной мебели, и Генриетта охотно избавилась бы от нее, но ее мать противилась этому. Мари «зачаровываю все» была и в самом деле доброй женщиной, она привязалась к несчастной «соломенной вдове». Об искренности ее расположения свидетельствовала ее заботливость. Мари пересмотрела весь свой гардероб, чтобы найти для Лоренцы подходящую одежду. Они были одного роста, хотя Мари значительно полнее. Мари нашла для гостьи не только белье, но и переделала по ее фигуре два своих зимних платья. Лоренца также получила от нее домашние туфли и туфли на выход. Размер ноги у них тоже оказался одинаковым, и это было большой удачей для бедняжки.
Короля Лоренца больше ни разу не видела. Она знала, что приходил он часто, и порой даже среди ночи, но его любовница заботилась не о том, как помочь Лоренце, а о том, чтобы они не встретились. С тех пор как больная стала поправляться, это стало главной заботой Генриетты.
А Лоренца, узнав, что при дворе и в городе она слывет убийцей, испытала жесточайшее потрясение. Оно было еще мучительнее открытия, что она обречена на нищету, стала приживалкой, ее терпят из милости. Чем она досадила всем этим людям, что они, не задумываясь, обвинили ее в жесточайшей бесчеловечности, страшном убийстве лучшего друга короля, смелого воина и героя? Безвыходность ее положения становилась для нее все очевиднее, и она с болью думала о сыне своей «жертвы», красивом юноше, которого она готова была полюбить и в которого она, возможно, даже влюбилась, обменявшись с ним в Фонтенбло одним-единственным взглядом. Неужели и он присоединит свой голос к хору, который будет требовать для нее казни, когда в один прекрасный день она вновь появится перед людьми? А король? Неужели король, чью доброту все прославляют, отдаст ее под суд, а потом позволит подняться на эшафот только для того, чтобы избежать семейных сцен?
