Читаем без скачивания Чалма Искандера - Владимир Васильев

Услышав шум на кухне, поднялся и Петр Фокич, бывший здесь своим человеком.

— Что случилось, Дарья Евсеевна? — обеспокоился он.

— Ох, заледенел весь — грелки сделать хочу, — пожаловалась она.

Петр Фокич, не спрашивая разрешения, вбежал в княжескую спальню.

Пульс прощупывался слабо, но ритм опасений не вызывал. И действительно, кожа будто ледком покрылась — так была холодна и не эластична, как должно живой коже.

Тут и Валентин Феликсович подоспел. Два врача развили бурную деятельность вокруг пациента, делали какие-то инъекции, крутили и вертели беднягу, и грелки, принесенные Дарьей Евсеевной, в дело пошли.

Через четверть часа князя отпустило — кожа потеплела, пульс наполнился, речь восстановилась.

— Что ж вы нас, ваше императорское высочество, так пугаете? — подчеркнуто легким тоном спросил Ясенецкий-Войно.

— Смерть я свою видел, — уже вполне внятно объяснил Николай Константинович. — Хоронили меня.

— Да, зрелище, я полагаю, не для слабонервных, — признал врач. — Но не зря говорится: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Вы пережили свою смерть, теперь будете жить! Господь ясно дал вам понять, что заинтересован в вас.

— Я был близок? — тихо спросил великий князь.

— Не буду вас обманывать, в полушаге, — честно ответил доктор.

Неисповедимы пути господни и вольно им было, чтобы нечто подобное привиделось и Лавру Георгиевичу Корнилову в ночь на тринадцатое апреля (и тут тринадцатое!) 1918 года перед штурмом Екатеринодара. Вроде и не спал, не до сна было, а может, и не совладал с переутомленным организмом. А привиделось ему, что он один в штабном домике на берегу Кубани, куда точнёхонько влетает снаряд со шрапнелью, словно кто цель указал. И провал в видении, полное бесчувствие и безвременье. Вдруг послышался звук вгрызающейся в землю лопаты. Лавр Георгиевич понимает, что такого быть не может. Однако же… Глухой удар и сухой скрежет лопаты по дереву… И вид со стороны: небольшая толпа красных вскрывает могилу, извлекает гроб, выдирает гвозди — восторженный вопль:

— Корнилов! Сатана!.. Ай, да молодец, Сорокин! Отличный подарок к учреждению Кубанской советской республики! Он! Полный генерал и рожа его — чингизхановская!

Гроб без крышки сунули в повозку и накрыли брезентом.

Время опять исчезло.

Когда сняли брезент, то ли Лавр Георгиевич, то ли некая субстанция, которая давала зрение и слух душе его, узрела знакомую Соборную площадь Екатеринодара и двор гостиницы Губкина. Из гостиницы с радостными криками выскочила толпа командующих Северо-Кавказской красной армии — Сорокин, Золотарёв, Чистов, Чуприн — было их много и все в дупель пьяные после обмывания создания Кубанской республики и удачной обороны Екатеринодара. Они разогнали толпу таких же пьяных матерящихся красноармейцев и нависли над гробом. Потом призвали дрожащего от страха фотографа, который сделал фотографии трупа со следами шрапнельных ран. Затем приказали ординарцам на штыках извлечь тело из гроба и повесить на дерево, что и было исполнено. Командующие выхватили шашки и принялись полосовать ими голое тело. Веревка не выдержала, и тело свалилось на землю, командиры плюнули и предоставили развлечение солдатам. Те тоже отвели душеньку и плотно нашпиговали ее грехом смертным. Когда тело превратилось в фарш, его швырнули на повозку и повезли на бойни через весь город. По дороге любой желающий мог вскочить на повозку и поглумиться над телом генерала. Толпа жаждала развлечений и получила их.

На городских бойнях тело Верховного Главнокомандующего Русской армии скинули с повозки на ворох соломы и горючего мусора и подожгли в присутствии высших представителей большевистской власти и всех делегатов съезда, подъехавших к месту аутодафе на автомобилях. Солома быстро прогорала — подбрасывали, подкидывали тело штыками, чтобы со всех сторон занялось. Одного дня не хватило, чтобы превратить останки в пепел, развлечение продолжалось и на следующий день. Уголья растаптывали ногами и продолжали жечь. Затем развеяли пепел по ветру…

Генерал Корнилов очнулся и посмотрел на часы — прошло всего десять минут с момента, когда он последний раз проверял время. А видение длилось и того меньше. Что это было?..

Лавру Георгиевичу не нужно было повторять дважды, он прошептал:

— Благодарю тебя, Господи! — и приказал срочно передислоцировать части в обход Екатеринодара.

В полной тишине войска обошли город с другой стороны и, когда красная армия двинулась в наступление на их бывшие позиции, почти без сопротивления — все основные силы большевиков были в атаке — заняли Екатеринодар. На ходу уничтожив представителей власти и оставив отряд для зачистки, силы Добровольческой армии зашли в тыл противника, не ожидавшего подвоха, и уничтожили его. Это была очень важная победа! И генерал Корнилов всегда помнил, кому он ею обязан. Тогда-то он и отправил записку брату: «Передай привет Туркестанцу! Я в него верю, береги его!».

А на берег Кубани он пришел после боя: изба, в которой ему было видение, лежала в обугленных руинах.

Николай Константинович заплатил немалые деньги туземным мастерам за изготовление для него шикарной чалмы из красного бархата и атласа с вкраплением желтого. В первый момент головной убор напоминал костер, который уже прогорел, оставив красные угли. В комплекте с его красной рубашкой, в коей он щеголял в феврале-марте 17-го, костюм смотрелся сногсшибательно. В нем он и разъезжал по Ташкенту на первое мая — новый революционный праздник. В этом году первомай, как выражались мастеровые, был особенным: вчера 30 апреля на пятом Всетуркестанском съезде Советов была провозглашена Туркестанская Автономная Советская Социалистическая республика. Большевики юридически закрепляли свою победу. Грамотно действовали. Великий князь не мог не признать, что сильно отстает от них. Так и будет, пока не удастся перехватить инициативу. И он шел в народ: выкатил рабочим на своих заводах по несколько бочек вина, да и столы накрыл. Не забыл и железнодорожные мастерские — угостил. Да всем раздавал красные банты, чтоб на рубахи крепили. Говорил небольшие речи-тосты во здравие трудового народа. И говорил вполне искренне: считал, что трудовой человек должен жить хорошо. Беда России в том, что миллионы возжелали жить хорошо грабежом. А переход награбленного из рук в руки богатства не добавляет, а лишь разруху и озлобление усугубляет.

И народу, особо после чарки-другой, нравился «красный князь» в диковинной чалме. Когда его спрашивали, пошто напялил, он отвечал, что новая революционная идея интернациональна, объявляет все народы равными и достойными хорошей жизни, и он с этим совершенно согласен, ибо еще апостол Павел говорил: несть ни эллина, ни иудея перед Богом, а значит, нет ни сарта, ни киргиза, ни русского — все едины. Это его чалма и означает.

Председатель Туркестанского ЧК Фоменко, когда ему докладывали о чудачествах императорского изгоя, благосклонно усмехался:

— Ежели за нас и великие князья, то наше дело непобедимо, пусть трудится на благо. Полезный шут.

А шут был печален — горькие вести приходили со всех концов совсем недавно великой империи. Немцы захватили Крым, Черноморский флот России перестал существовать. Украина во власти Германии, хотя номинально гетман ее — генерал Скоропадский. Немцы захватили Гельсинфорс, то есть Финляндия тоже потеряна. Большевики перенесли столицу в Москву, что умно, ибо до захвата Санкт-Петербурга недалеко. Племянничка с семьей его несчастной перевезли в Екатеринбург. Сегодня — не зря же телеграф придумали — поступают сведения. Теперь их освобождение проблематично и сомнительно. Из Тобольска по безлюдным просторам Сибири перевезти их в Туркестан, а потом в Персию было бы гораздо реальней. Тотальное опоздание, потому что нет единого руководящего центра, единого государственного организма. И в этом виноват он — отброшенный историей в сторону шут императорский. Однако искусство шута в том, чтобы печали его никто не заметил.

Очень радовало Николая Константиновича, что второго апреля, за пару дней до того, как оренбургским и уральским казакам удалось перехватить Среднеазиатскую железную дорогу и тем самым полностью отрезать Туркестан от европейской части и от главных сил большевистской армии, приехал его сын Александр. Израненный, в тяжелом моральном состоянии после крымской резни офицеров, но живой. О старшем сыне Артемии известий не было. Взвалив на себя незримую ношу, надо было думать о наследнике. В монархический план Александра пока не посвящали. Не потому, что не доверяли, а дабы поведением своим случайно не насторожил бдительного врага. Но в организацию ввели. Великий князь не мог держать в себе всех задумок и стратегических планов, держать-то мог, но они жгли его изнутри. Да и любая военная операция не может быть разработкой одиночки — слишком много нюансов, требующих критического разбора. Вот они вдвоем и оттачивали планы, изредка докладывая их Петру Георгиевичу Корнилову и Луке Лукичу Кондратовичу, в основном, занятым организационной работой по созданию боевых структур по всему Туркестану. Особо доверительные отношения сложились у Николая Константиновича с Иваном Матвеевичем Зайцевым, полковником и недавним командующим русскими войсками в Хиве и комиссаром Временного правительства в Хивинских владениях. Он же Божьей волей стал главой Амударьинского казачьего войска, в состав которого вошли и киргизы, и узбеки, и каракалпаки. Вообще, Зайцев заслуженно числился в Туркестане героем, которого уважали и большевики, и Белое движение.