Я терпеливо ждала, от волнения перепила кофе.
В это время в редакцию, пряча глаза, приходили всякие чиновники и офицеры силовых структур, приносили компроматы на начальство и жаловались Ирине на свою тяжкую вертухайскую и лизоблюдскую жизнь. Это были те самые «анонимные источники», рассказывавшие Ирине подноготную и позволявшую ей наносить удары в самые чувствительные места власти.
Ирина пила с ними водку и терпеливо выслушивала их стенания. Меня же от них мутило.
Видимо, чтобы не видеть это позорище, Евгения пришла с заметным опозданием.
На лице царапина, палец был перевязан.
– Что это с вами?
– Спустила с лестницы одного мерзавца. Прямо у нас, на радио.
– Прямо в эфире?
– Практически да. Пришлось его от микрофона оттаскивать. Тяжелый, гад. Потом бегала фиксировать повреждения в травмпункт, а то он потом развоняется, налжет с три короба, и не докажешь ничего.
– А что он такого сделал?
– Не сделал, а сказал. Мерзость, повторять не хочется. Грязная фашистская мразь. Я давно подозревала, что он в глубине своей душонки обыкновенный фашист и антисемит. А ведь сколько лет прикидывался порядочным человеком! Гнать таких надо беспощадно из профессии, из порядочного общества гнать. Иначе загадят все.
– А что он такого сказал-то?
– Передача была про Косово. Он сказал, что Милошевич – жертва обстоятельств. Это Милошевич-то, коммунистический ублюдок, у которого руки по локоть в крови албанских детей, подонок, хуже Гитлера, его терпели-то в Европе так долго только из вежливости – и он жертва?
– Но…– я порядком опешила от взрыва ее знаменитого темперамента – а антисемтитзм-то где?
– А я что, сказала про антисемитизм? Значит, был и антисемитизм. Такие скоты, они всегда антисемиты. Вот увидишь, скоро мы увидим, как он братается со всякими патриотами, имперцами, скинхедами и прочей еще большей мерзостью, чем он сам. Ну да ладно, хрен с ними. Показывай.
Я достала папку с моими последними статьями. Евгения за пару минут прочитала их все по диагонали, хмыкая в нужных местах.
Потом перечитала несколько статей повнимательнее и отдала мне.
– Все ясно. Чувствуется школа «Гражданина» и твердая рука Ирины. Это вам не журфак сопливый. Но… Все равно макулатура.
– Вам не понравилось? – я снова опешила от такого поворота, даже забыв, что надо бы расплакаться.
– Дело не в этом. Языком ты владеешь. Слог легкий, читается незаметно. Но ты слишком добрая. Ты все еще наивная добрая русская девочка. Ты пытаешься оправдать обе стороны. А надо жестче. Мы – правы. Они – нет.
– А как же объективность?
Евгения вздохнула и взяла меня за руку. На меня глядели ее черные глаза, полные вековой печали и мудрости. Она устало произнесла.
– Идет борьба. Борьба требует других орудий. И других личных качеств. Противники не брезгуют ничем. Они люто ненавидят нас, свободных и независимых, и дай им волю, они убьют нас всех, как в 37-ом. И они уже убивают нас, когда им это удается. По-настоящему, до смерти. У них спецслужбы, армия, милиция, власть, государственные СМИ, послушное и агрессивное быдло. Помнишь: «Чудище обло, озорно, огромно и лаяй».
– Стозевно еще.
– Да-да. А у нас – только правда, нравственность и культура. Но этого мало. Чтобы выстоять, чтобы победить, ты тоже должна научиться ненавидеть.
Она сказала это с той же интонацией, как моя мама произносила: «Дочка, надо уметь любить».
Так Евгения Абзац фактически стала моей второй мамой.
Статьи после этого у меня пошли веселее.
Взгляд на происходящее в политическим медиапространстве, как на перипетии борьбы, значительно упрощал понимание многих вещей и открывал новые важные детали, на которые я до этого легкомысленно не обращала внимания.
Я почти безошибочно научилась с первой строки отличать настоящих рыцарей свободы от тех, кто, освоив устоявшуюся в нашем кругу лексику, пытается придать своей писанине некое общественное звучание.
И, разумеется, за версту было видно платных кремлевских провокаторов и лизоблюдов.
Последних я раньше не читала, полагая скучными, но теперь, когда я поняла их функцию, читать их пришлось дословно. Меня просто выворачивало иногда наизнанку от того, как они раболепствуют и холуйствуют перед властью, оправдывают любые ее преступления, превозносят любой идиотизм.
Впервые я обратила внимание на них еще во время операции НАТО против режима Югославии. Тогда, вопреки очевидным фактам зверств клики Милошевича, в тот момент, когда сербские генералы, отдававшие приказы об убийствах сотен тысяч албанских женщин и детей по национальному признаку, они особенно рьяно выполняли идеологический заказ и загадили все газетные площади и эфир пропагандистскими завываниями.
А ведь достаточно было залезть в Интернет и перечитать материалы мировых агентств или отчёты международных гуманитарных организаций, пестревшие сообщениями об очередных найденных массовых захоронениях расстрелянных мирных албанцев – и все становилось на свои места. Но страх потерять кормушку лишал их всего человеческого, даже остатков совести и рассудка.
Тогда за ними стоял блок Жулькова-Трюмакова, рвавшийся к власти в Кремле на волне имперского угара. Их победа означала бы установление в стране невидимого фашизма – страшного авторитарно-тоталитарного строя, хуже немецкого. С поражением их стратегии ползучего переворота псевдо-патриотическое камлание должно было кончиться также неожиданно, как и началось.
Однако их примитивные, но броские лозунги подхватило самое низкопробное быдло. Антизападная истерия стала выгодным трамплином для многих больших и маленьких политиканов, готовых пожертвовать добрыми отношениями с цивилизованным миром ради удовлетворения своих властных амбиций.
Для образа врага они избрали интеллигенцию, называя ее интеллегИенцией и даже интеллигНИенций. Ненависть к тем, кто принес им свободу, которой они не смогли воспользоваться, была страшной. Особенно ядовитой она была к эмигрантам, закономерно и даже как-то буднично преуспевавшим в свободной демократической среде западного общества. Им псевдо-патриоты из-за своего мелкокорыстного устройства мозгов не могли простить этот естественный жизненный успех. Стоило эмигрантам сунуться в Интернет и сказать что-нибудь, не вписывающееся в кремлевские методички, как их, инакомыслящих и даже инакоживущих обвиняли в «предательстве» и «русофобии», как когда-то обвиняли диссидентов «антисоветчине». А затем возникла новая мода – гомофобные наезды на секс-меньшинства, отказ им в правах на безобидные и красочные парады и мирную пропаганду нетрадиционной любви. Казалось, этому не будет конца.
Обстановка в городе и в стране накалялась. Участились избиения кавказцев, пронеслась похожая на Варфоломеевскую ночь позорная антигрузинская кампания, фактически разгромившая безобидную и хлебосольную грузинскую диаспору в Москве. Вина их была смехотворна – «нелегальные иммигранты» – и это в то время, когда в Европе открываются все и всяческие границы! До сих пор в глазах у меня стоят картины библейского накала – прячущиеся по подъездам и подвалам Староконюшенного переулка грузинские дети, которых власть вдруг вздумала «пересчитать», пьяные милиционеры, охотящиеся на них с петлями, которыми ловят бродячих собак, и огромные самолеты для перевозки скота, куда их и их родителей свозили со всех концов Москвы, чтобы отправить обратно в Грузию.
Один за другим во власти и околовластных структурах разражались скандалы. Народ глухо роптал, но вслух высказывались только озверевшие после грабительской монетизации льгот старушки в гигантских очередях за мизерной пенсией. В ответ Кремль отправил в отставку Косянова, чудом выбившего из бульдожьих челюстей генералов и олигархов копеечные добавки к этим самым мизерным пенсиям, – и сразу на него завелось уголовное дело по поводу дачи его тещи в шесть соток без газа и воды.
Менты ходили по метро с дубинками и противогазами и через день с собаками. Те, кто попадали в «обезьянник», возвращались избитые и ограбленные, а женщины все были поголовно изнасилованы.
Что-то назревало.
И вот хмурым утром Ирина начала планерку с того, что попросила всех встать.
– Только что в подъезде собственного дома кремлевскими наймитами подло была убита Таня Минутковская. Предлагаю почтить ее память минутой молчания.
Потрясенные, мы и так не знали что сказать.
– Садитесь, – махнула Ирина, – планы редакции изменятся. На экстренный номер у нас вроде все есть. Фотографию я где-то у кого-то видела…
– У меня, – сказал Огурцов, – разрешение хорошее, на целую полосу можно увеличить.
– Правильно мыслишь. А некролог я сама напишу, – сказала Ирина, – Огурцов, Манаенкова и Фелькенгольц – за дело. Татьяна Ивановна на телефоне. Через 2 часа всё должно быть готово. Остальные – на улицу.
Ирина включила телевизор.
