С ее уст сорвался грустный вздох. Ей не позволяли гулять при ярком свете из опасений, что он может испортить ее белоснежную кожу, и здесь, в саду, Холли превратилась в создание, пробуждающееся к жизни лишь с восходом луны. Здесь она обретала уединение, скрываясь от болтливых тетушек, приставленных к ней отцом.
Девочкой Холли весело бегала по петляющим дорожкам парка, как и положено ребенку, уверенная, что мягкая трава не причинит вреда ее коленям за такое опрометчивое поведение, если она все же споткнется и упадет.
Девушка с тоской подумала, как хорошо было бы снова испытать ни с чем не сравнимую радость от беззаботного бега по саду, от упоения свободой вдали от придирчивых взглядов и постоянных нареканий. Она вдруг осознала, что в последний раз наслаждается этой свободой, и, ослабев при этой мысли, опустилась на сиденье качелей, свисающих с ветки могучего вяза.
Опустив босые ноги в траву, она негромко затянула грустную мелодию. Здесь ей можно было петь не изысканные рондо, которым обучал Холли учитель музыки и которые отец заставлял исполнять, развлекая искателей ее руки, а простые мелодии, как, например, эту балладу, недавно услышанную от кухарки-валлийки.
Холли полностью отдалась песне, наслаждаясь удовольствием петь не для ублажения чьего-то слуха, а для себя самой.
Отстранив мешающую ветвь и оглядевшись, Остин тихо выругался. Он с таким трудом проник во внутренний двор, и что же выясняется: он в парке, окруженном со всех сторон стеной, в которой не видно ни одной калитки. Толстые плети плюща ползли вверх по изъеденным временем камням и спускались с ветвей деревьев. Сквозь густой шиповник, усыпанный распускающимися бутонами, вилась узкая тропинка. Остин двинулся по ней, то и дело наклоняясь, чтобы увернуться от благоухающих колючих веток.
Этот заросший парк мало походил на опрятные клумбы, за которыми ухаживала его мать; Остина со всех сторон обступало безудержное буйство зелени. Рыцарь с презрительной насмешкой относился к суевериям, терзающим его соплеменников-валлийцев, но сейчас он вряд ли удивился бы, увидев выглядывающего из-за ствола дерева зловредного Буку. Жаль, род Гавенморов уже проклят.
— Какая чушь, — пробормотал Остин, тем не менее благоразумно осенив себя крестным знамением.
И тотчас же возблагодарил себя за эту предосторожность, так как до его слуха донеслись звуки скорбной мелодии.
Сперва рыцарь подумал, что это ему лишь почудилось. Остановившись, он склонил голову набок и прислушался. Леденящие душу воспоминания обдали холодом, вызвав мурашки. Рыцарь безотчетно положил руку на рукоять меча.
Слова баллады были ему хорошо известны. Он запомнил их с детства, когда мать, уложив его спать, нежным голосом напевала ему колыбельную.
Это была печальная песня о девушке, приглашающей своего возлюбленного положить голову ей на грудь и заснуть. Навеки, так как смерть, которая соединит их, предпочтительнее взаимной измены, ожидающей их в том случае, если они останутся жить. Словно острое лезвие полоснуло по сердцу Остина, оживив в памяти семейные предания.
— Рианнон, — прошептал рыцарь. Вне всякого сомнения, над ним насмехается не тень его матери, а вероломная фея. Остин скорее умер бы, чем признался Кэри, а тем более кому бы то ни было другому, что он уже ощущал ее присутствие прежде — въезжая верхом в предрассветный туман, проходя мимо заросшей дикими цветами могилы матери. Рианнон была во всем — в дуновении холодного ветерка, в прикосновении воздушной паутины волос к его лицу, в томном дыхании шепота возлюбленной в затылок.
Может быть, ему и впрямь стоило послушаться предостережения Кэри, ибо затея его действительно безумна.
Сойдя с дорожки, Остин нырнул в густые заросли, охваченный решимостью найти ведьму, оплетающую его черным колдовством. У нее было не тихое контральто, как у его матери, а звонкое безукоризненное сопрано. Последний звук песни затрепетал в воздухе, дразня рыцаря, и он застыл, затаив дыхание.
Слева от него раздался треск.
Остин, забыв о том, что это он вторгся в зачарованный парк, выхватил меч.
— Кто здесь?
Ответом на его приглушенный окрик явилось сдавленное восклицание и шелест травы. Раздвигая по пути гибкие ветви рябины, рыцарь бросился вперед, но на залитой лунным светом прогалине под сенью одинокого вяза никого не оказалось. Опустевшие качели колыхались, словно колеблемые ветром.
Губы Остина изогнулись в торжествующей улыбке. Высокие стены, окружающие парк, надежно защищали его от ветра. Не считая задетых рыцарем веток, ни один лист не трепетал. Остин дотронулся до деревянного сиденья. Его мозолистая ладонь ощутила тепло. Рыцарь выпрямился, радуясь тому, что противник его не фея и не призрак, а человек из плоти и крови.
В этом можно было убедиться уже в следующее мгновение, когда за быстрым шорохом в листве последовало тихое чиханье. Убрав меч в ножны, Остин двинулся в сторону зарослей. Ветви еще колыхались, но тот, кто искал среди них укрытия, уже успел скрыться, снова ускользнув от рыцаря.
Улыбка Остина погасла. Похоже, его дичь проворнее. Рыцарь был из тех охотников, что предпочитают вызов ревущего вепря погоне за легкой неуловимой ланью.
Хрустнувшая ветка выдала чье-то присутствие на поляне. Предвкушая неминуемую победу, Остин повернулся в ту сторону и слишком поздно услышал скрип качелей за спиной. Стремительно обернувшись, он увидел приближающиеся к нему с невероятной скоростью качели, на которые взгромоздилось какое-то крылатое чудовище. Ноги чудовища ударили рыцаря в грудь, опрокинув на землю. Если бы он угодил на клумбу, пострадала бы лишь его гордость; но Остин ударился головой о мраморную скамейку. Тысячи молний сверкнули у него перед глазами.
Прежде чем сознание покинуло его, рыцарь — он был готов в этом поклясться — услышал, как в застывшем без движения воздухе прозвучали насмешливые переливы женского смеха.
3
Соскользнув с качелей, Холли посмотрела на поверженного ею великана, и у нее бешено заколотилось сердце. Он лежал, распростертый на траве, и при лунном свете походил скорее на какого-то косматого зверя, а не на человека. Черная всклокоченная борода, скрывавшая щеки и подбородок, сливалась со взъерошенной копной волос. Холли пришло в голову, что она вряд ли смогла бы обхватить могучую шею рыцаря обеими руками.
Девушка разрывалась между желанием торжествующе наступить ногой на поверженного рыцаря, криком созвать на помощь вассалов отца и стремлением убежать из парка и притвориться, что она вовсе не покидала в этот вечер своей уютной комнаты. Холли бросила тоскливый взгляд на лестницу.
