Заставив себя оторвать от него взгляд, Холли бросилась к лестнице, ведущей в замок, не посмев ни разу оглянуться.
А если бы она обернулась, то увидела бы, как рыцарь опустился на залитую лунным светом скамью, а его могучее тело согнулось, точно пытаясь защититься от колдовских чар незнакомки.
— Эти мужчины — лживые жалкие существа! Все до одного!
Сделав это заявление, Холли с удовольствием опустилась в приготовленную для нее Элспет горячую ванну. Пар, поднимающийся от воды с благовониями, шевелил пряди волос, выбившиеся из-под большого полотенца, накрученного на голову.
Элспет провела грубой мочалкой по плечам Холли, но это прикосновение не принесло желанного облегчения.
— Вам не следовало выходить одной в парк, миледи. Отец Натаниэль уже собирался отправить на ваши поиски стражу. Очень неблагоразумно гулять одной, когда вокруг шастает столько мужчин.
Вспомнив откровенное вожделение, на мгновение мелькнувшее на лице незнакомца, Холли сердито фыркнула.
— Ты говоришь истинную правду, Элспет, ибо, похоже, в темноте одна женщина без труда сойдет за другую.
Откинувшись на край деревянной лохани, девушка позволила служанке намылить ей живот и грудь. Но только она закрыла глаза, как тут же перед ней возникла непрошеная картина: могучий рыцарь в объятиях своей возлюбленный «дамы».
— Так уж и дамы! — фыркнула Холли. — Не иначе, какая-нибудь служанка, живущая в замке.
— А? Вы что-то сказали, дитя мое?
— Нет! — отрезала Холли, не открывая глаз, затем тихо проворчала: — Небось еще и жена дома осталась. Похотливый кабан! — Она открыла глаза. — Медведь!
Элспет изумленно вгляделась в недовольное лицо юной госпожи. Девушка только что ворвалась в комнату со сверкающим взором и алым румянцем на щеках, словно за ней по пятам гнался дикий зверь. Не обращая внимания на причитания и возражения тетушек, она выставила всех из комнаты, осмелившись даже захлопнуть дверь перед носом разъяренного наставника. Дамы сочли, что благоразумнее удалиться, но отец Натаниэль до сих пор расхаживал за запертой на засов дверью, время от времени колотя кулаком по толстым дубовым доскам и требуя его впустить.
Элспет, мурлыча вполголоса, отжала губку. Ворчливая мегера была ей больше по душе, чем слоняющаяся по замку бледная подавленная девица, скорее напоминающая призрак. А именно такой сделалась ее молодая госпожа, услышав о предстоящем турнире.
Изумление вновь охватило служанку, когда Холли, выхватив мочалку у нее из рук, принялась яростно тереть губы.
Почувствовав на себе пристальный взгляд Элспет, Холли застенчиво опустила ее, осознав, что все усилия тщетны. С какой бы силой ни терла она губы, вкус поцелуя рыцаря держался на них. Он не только остался на губах, но и проник в ее душу. Больше всего на свете девушке хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться.
Она уже была почти готова уступить воле отца, но встреча с рыцарем напомнила ей об одной вещи. Она должна сражаться за свою свободу. Она никогда не станет бессловесным украшением какого-нибудь тирана вроде барона Эжена или, что еще хуже, собственностью беспутного повесы, который, оставив ее скучать у домашнего очага, поспешит на свидание к милой в залитый лунным светом парк.
Дверь в спальню содрогнулась от настойчивого удара кулаком.
— Холли, я настаиваю, чтобы вы впустили меня. Мне еще нужно приготовить вас к песенному состязанию. Вы уже взрослая девушка, а капризничаете, как ребенок.
Последние слова сопровождались отчаянным стуком в запертую дверь.
Холли стиснула зубы. Отец Натаниэль, нанимаясь на место священника в Тьюксбери, клятвенно заверил ее отца, что монастырь он покинул, отправившись в паломничество с целью обрести пищу для страждущей души. Но Холли подозревала, что аббат вышвырнул заносчивого молодого монаха, после того как тот опрометчиво заявил, что на месте господа он сотворил бы женщин и кошек так, чтобы те приносили больше пользы.
— Уходите, Натаниэль, — Холли единственная осмеливалась обращаться к священнику по имени, прекрасно сознавая, что подобное обращение невыносимо больно задевало его безграничное тщеславие. — Сегодня вечером я ни для кого не буду петь. В том числе и для вас.
Сквозь массивную дубовую дверь отчетливо послышалось непочтительное высказывание, затем удаляющиеся шаги.
— Мужчины! — Холли вскочила, расплескивая воду на пол. — Грубияны, которым есть дело только до моего сладкого голоса, красивого лица и пышной груди. Почему они превозносят такие пустяки? Почему никто никогда не хвалил меня за острый ум? За мою скромность?
Она отшвырнула мочалку. Мокрая мочалка громко шлепнулась о стену и свалилась на пол, доставив этим огромное удовлетворение Холли.
Выскочив из лохани, Холли заметалась по комнате, а Элспет семенила следом за ней, теребя льняное полотенце.
— Позвольте вас вытереть, миледи. Вы простудитесь.
Остановившись перед зеркалом в полный рост, Холли стала крутиться перед ним, придирчиво оглядывая со всех сторон свое обнаженное тело. Ну что тут поделаешь, мрачно думала она, придраться просто не к чему. Пока Элспет осторожно промокала с ее спины капельки воды, Холли размышляла о том, как бы перехитрить отца и наставника. Если их замыслу суждено будет осуществиться, сегодня — последняя ночь, когда она скользнет под одеяло одна и обнаженная.
Холли распустила волосы, проведя рукой по тому месту, откуда рыцарь отрезал свой трофей. Он действовал очень осторожно, и девушка с трудом нащупала короткую прядь. Она вспомнила сильные пальцы, в которых кинжал казался игрушечным, завораживающее прикосновение рыцаря к ее подбородку. Кто бы мог подумать, что такая грубая лапища способна на подобную нежность?
Грустно вздохнув, Холли посмотрела на свое отражение.
— Почему мужчины такие грубые и назойливые?
— Не могу сказать, миледи, — ответила Элспет, поднимая девушке руку, чтобы вытереть под ней. — Мне не довелось пережить с ними ни одного неприятного мгновения.
Холли медленно перевела взгляд на отражение служанки. Элспет была всего лишь на несколько дюймов ниже Холли, но хрупкая стройная девушка казалась высокой в сравнении с плотной коренастой фигурой служанки. Холли никогда не удостаивала внешность Элспет внимания. Она замечала только искорки любви в глазах няньки, слышала только заботу в ее надтреснутом голосе, чувствовала лишь нежность в прикосновении ее морщинистых рук.
В сравнении с этими дарами, столь щедро преподнесенными маленькой девочке, только что лишившейся матери, черные усики Элспет и здоровенная бородавка под носом становились совершенно незначительными. До этого момента.
