Теперь она не видела деревянную палубу под ногами кормщика-норвежца, а узрела под килем корабля нечто серо-зеленое, которое явно было подводным рифом. В серой воде мелькнула стайка серебристой сельди, а потом перед взором Идэйн возникло песчаное, поросшее морской травой дно недалеко от берега.
Корабль скользил вперед, подхваченный течением; команда сейчас не гребла, а отдыхала, сидя на вёслах. Сквозь облака пробился косой луч солнца и осветил море. На высоких утесах гнездились птицы – от их пронзительных криков дрожал воздух.
Молодой рыцарь сидел на краю скамьи для гребцов и мрачно созерцал мешки, среди которых исчезла свинья. Он медленно поднял на Идэйн свои золотистые глаза. И она ощутила этот внезапный взгляд, как удар. Может быть, сейчас он впервые задумался, почему вернулся за ней? И не нашел ответа?
Идэйн видела, как лицо его омрачилось еще больше. Видела его изумление. Да, так что же заставило его вернуться?
Она видела, как он открыл было рот, чтобы заговорить, но в этот момент темные облака раздвинулись, и луч солнца осветил воду между скал. Пальцы и затылок Идэйн похолодели от ужаса, потому она увидела сквозь доски палубы как через стекло то, что было скрытым в глубине моря.
И тут она поняла причину своего ужаса.
Идэйн вскочила. Рыцарь смотрел на нее – её внезапное движение было для него полной неожиданностью. Он был слишком изумлен, чтобы остановить ее, и только повернул голову, в то время как она метнулась туда, где стоял кормщик.
Светловолосый гигант-норвежец нажимал на рулевое весло. Он не ожидал, что Идэйн появится так внезапно и всей своей тяжестью навалится на рулевое весло, выбив его у него из рук.
Огромное рулевое весло болталось теперь из стороны в сторону и чуть было не отшвырнуло Идэйн за борт. Она вцепилась в него обеими руками, чувствуя, что ноги ее оторвались от палубы. И не удержалась от крика.
Моряки вокруг тоже закричали. Огромный кормщик перегнулся через борт и схватил весло, прежде чем оно выскочило из уключины. Он потянул его к себе, а вместе, с ним и Идэйн как раз в тот момент, когда прибежал рыжеволосый рыцарь.
Судно в этот момент налетело на песчаную отмель, и все трое от сильного толчка упали на колени. Моряки попадали со своих скамей. Животные пронзительно завизжали, когда корабль дернулся и засел килем в песке. Графское судно прочно сидело на мели. Наступило краткое мгновение тишины, нарушаемой только хлопаньем кожаного паруса. Судно, засевшее на песчаной косе, покачивалось под ветром, но с места не двигалось.
Кормщик потянулся к Идэйн и, выкрикивая норвежские проклятия, схватил ее. Он хотел поднять ее и бросить за борт, но рыжеволосый рыцарь в тот же миг вырвал девушку из его рук и поставил ее на ноги.
– Клянусь Тором[1] ты видел, что она сделала? – Кормщик снова бросился к Идэйн. – Эта девка посадила нас на мель! Она сумасшедшая, у нее мозги набекрень! Она сделала это нарочно!
Рыцарь крепко держал Идэйн.
Норвежец опять рванулся к девушке.
– Выбрось ее за борт! – скрежеща зубами, прорычал он.
3
Огромная, больше похожая на гору скала, на которой возвышался Эдинбургский замок, была вся изрезана дорогами и походила на головку шотландского сыра, искромсанную ножом.
С незапамятных времен, когда водились еще великаны и чудовища, и вплоть до совсем недавнего времени саксов, здесь был каменный форт, служивший во время войны также убежищем для жителей города, располагавшегося внизу. И потому в двадцатый год правления короля Генриха Второго эта гранитная гора была изрезана дорогами и тропами, а вдоль дорог располагались хижины и селения, прилавки купцов и лавчонки мелких торговцев, постоялые дворы и таверны, а для всех тех, кто не мог устроиться получше по причине пустого кошелька, ставили грубо изготовленные шатры, которые всегда бывали битком набиты постояльцами, и несколько медяков, которые требовалось заплатить за ночлег, едва позволяли втиснуться в эти «хоромы» и переночевать под крышей.
Нынешний король шотландцев Уильям Лев, брат покойного короля Малкольма Отважного, частенько квартировал в форте на вершине скалы, а посему с рассветами до полуночи вверх-вниз, вниз-вверх тянулась непрерывная вереница путников, пеших и конных. Высокий мужчина в белом плаще рыцаря ордена тамплиеров[2], направлявшийся в замок, ехал на гнедом жеребце и вел в поводу великолепную вороную лошадку наполовину арабских кровей.
Через некоторое время нескончаемый поток путников вынудил тамплиера потесниться к обочине. Впрочем, и там тоже была давка. По обочине ехали в форт солдаты-норманны под командой рыцаря в чине капитана, за ними следовала группа монахов, а позади них шла молодая девушка в лохмотьях, с верёвкой шее. И ее хозяин тянул девушку за эту веревку. По обе стороны дороги спиной к придорожной канаве на корточках восседали горцы.
Такое возможно только в Шотландии, сказал себе Асгард де ля Герш под впечатлением этой сцены. Эдинбургский замок, по-видимому, отличался особым убожеством и грязью, а также толпами горцев, глазевших по сторонам. Когда гнедой жеребец Асгарда ступая опасно близко к сидевшим у дороги горцам, рискуя наступить на них, те даже не шевелились, только поднимали глаза на тамплиера, и на лицах у них ничего не отражалось.
Конечно, трудно было разглядеть выражение их заросших лиц, подумал де ля Герш. Судя по всему, шотландские горцы никогда не брились. Их бесформенные шапки едва прикрывали нечесаные космы, падавшие на еще более густые заросли на лицах. Хотя здесь, на горе, земля была покрыта снегом, они в большинстве своем были босы, отчего подошвы их покрытых густой грязью ног стали твердыми, как рог. Все до единого они по ирландско-шотландской моде носили ярко-желтые рубахи, доходившие до колен, а поверх этих рубах плащи из меха или оленьих шкур. По сравнению с ними, думал Асгард, даже самые дикие язычники, с которыми ему приходилось сражаться в Святой Земле, выглядели вполне цивилизованными.
Но при более внимательном взгляде можно было заметить, что шотландцы украшали себя удивительными драгоценностями. Старинные золотые ожерелья в форме обруча украшали немытые шеи, серебряные и золотые браслеты со вставками из янтаря и других драгоценных камней красовались на волосатых руках и даже щиколотках. Руки, покрытые боевыми шрамами, были унизаны золотыми и серебряными перстнями, сверкавшими яркой эмалью.
Асгарду говорили в Лондоне, что по одежде невозможно отличить шотландского вождя от его соплеменников. Но там и тут можно была видеть высокие головные уборы, украшенные вызолоченными оленьими рогами или несколькими орлиными перьями с застежкой из драгоценных камней, и это было отличительным знаком вождя.
