носил. В этом теле не было демонического ядра, либо же оно было создано как яо – из ямы инь. В таком случае… вымпел, притянув в тело инь, создал дух.
«Не мо. Цзоу ши, – подумал Цзэнь. – Ходячий труп».
– Отлично справился, – послышался голос Черной Черепахи, сопровождаемый чем-то, что по ощущению напоминало хитрую ухмылку. – Твои предки предпочитали создавать живых трупов, чтобы использовать их как безмозглых, невидящих охранников, беспрекословно выполняющих приказы своих хозяев. Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.
У Цзэня бешено заколотилось сердце. Еще одно потерянное искусство мансорианских практиков. Возможно, подумал Цзэнь, глядя на корчащийся на земле труп, некоторые искусства действительно не стоит использовать.
– И кто же, – лукаво спросил его Бог-Демон, – решает, какие искусства следует запретить?
Цзэнь отгородился от голоса и сосредоточил свое внимание на том месте, из которого выскочил Цзоу ши.
Широко раскрытое брюхо обсидиановой черепахи втягивало в себя сквозняк, который Цзэнь почувствовал ранее. Портал. Печать, которую он… то есть его Бог-Демон разблокировал, оказалась своего рода печатью Врат, ведущей в другое место. А внутри… внутри, медленно и бессмысленно прихрамывая, бродило еще больше теней. Инь, темная и всепоглощающая, накатывала волнами.
За вратами скрывалось еще больше ходячих трупов. Десятки, возможно, даже сотни.
Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.
Цзэнь крепко сжал вымпел с изображением мансорианской печати и шагнул вперед.
Позади кто-то прошептал его имя.
Цзэнь развернулся, подняв Ночной огонь. Он был так сосредоточен на вратах, что даже не почувствовал, как кто-то приблизился к нему. Неожиданно он осознал, что темнота вокруг стала плотным удушающим плащом, притупляющим чувства. Его зрение исказилось, тени скривились. Он знал, что перед ним монстр: бледная тварь, что подкрадывалась все ближе, готовясь поглотить его…
– Цзэнь? Это я.
Он моргнул. Тени отступили, уступив место мерцанию фонаря. Почему всего мгновение назад он даже не заметил света, который теперь освещал знакомое лицо?
Шаньцзюнь, подняв руки в умиротворяющем жесте, остановился на приличном от него расстоянии.
– Ты…ты в порядке?
Цзэнь опустил меч.
– Я… – он прижал палец к виску. – Да. Прости. Я просто был начеку.
– В этом месте сильная инь, – ответил Шаньцзюнь, стараясь подавить дрожь в голосе, пока оглядывался вокруг. Стоило его взгляду упасть на все еще корчащийся труп, как у него расширились глаза. – Что…
Цзэнь шагнул вперед, заслоняя ходячий труп от Шаньцзюня.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Я же сказал оставаться на месте, пока я не дам команду.
– Мы беспокоились о тебе, потому что почувствовали перепады в ци, – сообщил Шаньцзюнь, опуская голову. – Поэтому я и пришел проверить.
Беспокоились о тебе. Притупленная боль вспыхнула в груди Цзэня. Обезоруживающая доброта Шаньцзюня грозила пробить доспехи, в которые он облачился.
Цзэнь не мог позволить такому случиться.
– И они послали тебя, ученика, который не может начертить даже самую простую печать? – холодно заметил он. Шаньцзюнь был учеником Целителя. Он с легкостью анализировал различные нити ци и был обучен искусству врачевания, но, в отличие от остальных практикующих, не мог управлять энергией.
Когда поникший Шаньцзюнь опустил плечи, за его спиной раздался другой голос.
– Он пришел не один.
Из тени, словно отделившись от темноты, вышла другая фигура. Цзэнь крепче сжал свой клинок, когда беззвучными шагами к Шаньцзюню подошел неуловимый будто ветер Безымянный мастер Ассасинов. Его лицо было словно создано для того, чтобы не закрепляться в чужой памяти. Оно казалось настолько обычным и невзрачным, что попытайся Цзэнь описать его, он не смог бы выделить и одной отличительной черты. Только его глаза, черные и холодные, как ночь, смотрящие с настороженным безразличием.
Из всех мастеров школы только он вызывал в Цзэне что-то, похожее на страх.
«Он не знает, – напомнил Цзэнь себе. – Не знает».
Большинство не догадывалось, что это он убил Дэцзы, всеми любимого Старшего мастера Школы Белых Сосен. Знал только…
Цзэнь перевел взгляд на Шаньцзюня. Внутри зародилось еще одно семя страха: что бы сделали ученики, расскажи им Шаньцзюнь о том, что это Цзэнь убил их Старшего мастера?
– Спасибо, – произнес Цзэнь. Как долго Безымянный мастер стоял там, наблюдая? – Не о чем беспокоиться. Пожалуйста, возвращайтесь к остальным и ждите меня. Я хочу убедиться, что это место безопасно.
Цзэнь дождался, когда они скроются из виду, и только после этого снова повернулся к вратам. Дверь, ведущая в прошлое его предков, к секретам его клана, была приоткрыта. Темнота манила погрузиться в нее.
Так Цзэнь и поступил.
2
Да заберет мою душу Вечное Небо.
Да поглотит мое тело Великая Земля.
Мансорианский погребальный обряд, первый куплет
Цзэнь оказался на лестнице, спиралью уходящей вниз. Он поборол желание достать фу и зажечь свет. Боязнь темноты была человеческим недостатком; Цзэнь же принимал тени и все неизведанное. Он мог ориентироваться по движению ци в пространстве.
А здесь она двигалась… намного ниже.
Он оставил на животе обсидиановой черепахи печать, которая предупредила бы, проскользни через нее какая-либо ци, а затем начал спускаться.
С каждым шагом инь становилась сильнее, а вскоре к ней присоединился тошнотворно приторный запах гниющей плоти.
Прошло какое-то время, прежде чем он коснулся земли и почувствовал, что камень под его ногами сменился деревом. А за ним… инь, бурлящая как паводковые воды за огромной плотиной.
Цзэнь выудил из мешочка фу. Со звуком, напоминающим зажигающуюся спичку, вспыхнул золотистый свет, открывший его взору ряд красных дверей. Вместо дверных ручек или молоточков были выгравированы печати. Через коричневые, растекшиеся штрихи на дереве циркулировала ци. Пусть Цзэнь не мог прочитать их, как и любые другие мансорианские печати, но он понял, что следует сделать.
Он прижал лезвие Ночного огня к кончикам пальцев. Жалящий укус боли, и из пореза потекла кровь.
Цзэнь прижал руку к гравировке печати. Ци вытекала из его тела вместе с кровью. Мансорианская печать засветилась, и на краске начали вырисовываться черты. Мансорианские знаки, которые были стерты с лица земли Императором-Драконом и его армией. Цзэнь едва успел изучить некоторые, до того как они стали вне закона.
Ярость вызвала острую боль в груди, пока он неотрывно смотрел на слова, которые должен был знать так же хорошо, как линии на своих ладонях. Из-за гнева он забыл об осторожности, из-за гнева он обратился к голосу с хрустом сухих листьев и мертвечины.
– Добро пожаловать, дитя Мансории, – прочитал за него Бог-Демон. – У тебя развиты инстинкты. Эту печать можно открыть лишь кровью мансорианского наследника.
С громким скрипом двери распахнулись.
Ходячие
