Облако дыма.
Мужчина смотрит на произведенный им дым.
Неба нет.
Небесный свод в виде потолка, покрытого клеевой краской берлинской лазури. К тому же.
Осыпавшейся. К тому же.
Тяжесть фальшивой лазури, камня, бетона Восстановления: он, конечно, растрескался.
Из-за моей спины, из другой двери, из другого дома выходит мужчина — он вышел из другого дома и остановился при виде этого иностранца, от которого пахло американским табаком; но ненадолго, кто знает…
В узком коридоре затихает звук его шагов.
Цок-цок, цок-цок, ботинки, подбитые железом, цок-цок, чекист?
Женщина возвращается.
Она тоже в сером костюме; облезлый лисий воротник.
Проходит вдоль авансцены, ни разу еще не взглянув на Мужчину.
ЖЕНЩИНА. «А теперь я даже не смотрю на небо. Увижу облако, но кому теперь его показывать?» (Поворачивается к мужчине.)
Что ты делаешь, Ося?
Ося, ты слишком много куришь, ты слишком много пьешь.
Ося, подумай о сердце…
Пауза.
Что ты говоришь?..
Пауза.
…Что было бы истинным благословением умереть в своей постели от болезни сердца?..
Темнота.
5
Женщина сидит на полу авансцены, одной рукой опираясь на табурет, другой поддерживая подбородок; глаза закрыты. Посередине — книга. Светлое пятно.
Мужчина сидит за гримировочным столиком; он берет один за другим находящиеся на нем предметы, взвешивает в руке, обнюхивает. Не смотрит в зеркало. Никогда.
ЖЕНЩИНА. Что ты делаешь, Ося?
МУЖЧИНА. Не знаю.
Пауза.
Значит, я что-то делаю, раз вы меня спрашиваете; значит, я должен быть к этому причастен, раз вы называете меня Осей — уменьшительно-ласкательным от Осип, и может быть…
ЖЕНЩИНА. Осюша, что ты делаешь?
МУЖЧИНА. Осюша… Как вам будет угодно.
Я не знаю вашего языка, но вы, кажется, прекрасно разговариваете на моем.
Я всегда хотел, отметьте.
ЖЕНЩИНА. Глупости. Вот что: ты говоришь и делаешь глупости. Сам хорош.
О, не буду же я просить тебя держать язык за зубами.
МУЖЧИНА. Ваш язык. Мне всегда что-то — не знаю что — всегда мешало мне выучить его.
Послушай!
Женщина встает, резко поворачивается к Мужчине.
Они смотрят друг на друга.
ЖЕНЩИНА. «Простите меня, о простите меня, что заставила вас ждать! Вы, наверное, говорите себе, что за женщина. Как можно заставлять ждать такого человека, как вы, к тому же вы приехали издалека!
Здравствуйте! Здравствуйте!» (Бросается к нему с распростертыми руками, пытается изобразить легкость, играя Надежду-в-старости.)
Мужчина делает знак: неверно.
Она начинает сначала — проще.
«Простите меня, о простите меня, что заставила вас ждать! Вы, наверное, говорите, что за женщина. Как можно заставлять ждать такого человека, как вы, к тому же вы приехали издалека!
Здравствуйте! Здравствуйте!»
Темнота.
6
Женщина снова за гримировочным столиком, она стоит на том месте, где был Мужчина.
Книга.
Мужчина на коленях наполовину согнулся над книгой.
ЖЕНЩИНА. Не так.
МУЖЧИНА. Нет, это было не так.
ЖЕНЩИНА. Ты хочешь, чтобы я начала сначала?
МУЖЧИНА. Нет, не стоит.
ЖЕНЩИНА. Что, так плохо?
МУЖЧИНА. Нет. Все правильно.
Слишком правильно.
Пауза.
Как только я мог представить себе, что что-нибудь еще может быть правильно? И о каком праве, о какой правильности идет речь? Как правильно настроенный инструмент? О каком правосудии? Разве благородная цель обязательно является правой целью?
ЖЕНЩИНА. Я ничего в этом не понимаю.
Мужчина опять берет книгу, листает.
МУЖЧИНА. «Words, words, words!»…
ЖЕНЩИНА. Тогда уже почти не было книг… и едва можно было найти, чем писать.
Пауза. Очень длинная.
Ося?
МУЖЧИНА. Да…
ЖЕНЩИНА. Когда они придут?
МУЖЧИНА. Ночью. Они всегда приходят ночью.
В ночь с 1 на 2 мая 1938 года в Воронеже. Союз Советских Социалистических Республик.
А мы в тот вечер будем вместе, ты будешь спорить со мной, Надежда…
Ты будешь упрекать меня в том, что я слишком много болтал, а потом, в ту ночь, тебе приснятся иконы, и ты проснешься в слезах. А я тебе скажу, что все плохое уже позади, что ничего больше не случится…
Она смеется.
ЖЕНЩИНА. Идиот!
МУЖЧИНА. Да, да, идиот.
И восхищенный. Прекрасно.
И болтливый. Прекрасно.
«Покуда с нищенкой-подругой», счастливый, несмотря ни на что.
Она больше не смеется.
ЖЕНЩИНА. Отказываюсь обращать внимание. Решила больше не обращать внимания. Меня зовут…
Надежда Мандельштам.
Я никогда не была замужем за Осипом Мандельштамом, даже гражданским браком, но я ношу его имя.
Я решила носить его имя до самой смерти, которой я так часто себе желала.
И в моей голове танцуют сотни стихов Осипа Мандельштама.
Тысячи слов, words words words. Гранитный язык в песках памяти. Настоящая
революция.
Какое вам за дело, ублюдки, до того, что я ношу его имя? Вы говорите «как печать позора», вы говорите «И МАЛЕНЬКИЙ ОТЕЦ НАРОДОВ АПЛОДИРУЕТ / КУДА ЖЕ ОНА СВАЛИЛАСЬ, ТВОЯ РЕВОЛЮЦИЯ, ВЕЛИКИЙ ОТЕЦ / ОНА РУХНУЛА ГДЕ-ТО НЕПОДАЛЕКУ / ОНА СВАЛИЛАСЬ В ТЫСЯЧЕ КИЛОМЕТРОВ В ЧЕРНЫХ ЗЕМЛЯХ С ПОМОЩЬЮ МЕДЛЕННОЙ ГИЛЬОТИНЫ, ЕЕ СЕСТРЫ, ОЧЕНЬ МЕДЛЕННОГО НОЖА ЛАГЕРЕЙ…»
Мужчина аплодирует, не выпуская из рук книги.
МУЖЧИНА. Браво. Какая красивая декларация.
ЖЕНЩИНА. Да. И правильная.
МУЖЧИНА. Да? Наверное…
ЖЕНЩИНА. Без всякого сомнения.
Пауза.
Теперь вы входите.
МУЖЧИНА. Вошел.
ЖЕНЩИНА(строго). Дайте мне эту книгу.
У вас были пустые руки.
МУЖЧИНА. У меня были пустые руки. В квартире — разве это можно назвать квартирой? — было темно; она накрасилась, как девушка перед любовным свиданием.
ЖЕНЩИНА. Как старая женщина, находящая еще силы для самоуважения…
«Войдите», — сказала она, и грим (он был не самого высокого качества) выглядел на ней как восточная маска. Под ним — множество морщин образуют географическую карту ее истинной личности…
Глазам — радость, рту — немного горечи, лбу — беспокойство, заботы, страхи: просто жизнь… всегда готовая завершиться… никогда не завершенная.
Темнота.
7
Мужчина в глубине сцены сидит за столом.
Он постукивает кулаком через одинаковые промежутки времени — удары немного приглушаются простыней.
В центре рядом с книгой стоит Женщина, опустив руки.
Напевает.
ЖЕНЩИНА. За дверью стояли мужчины.
Стояли мужчины.
Стояли мужчины.
(Ad libitum.)
МУЖЧИНА. Меня это раздражает.
Пауза.
Женщина прекращает напевать. Шепчет.
ЖЕНЩИНА. Все мужчины в штатском. И это не штатское. На них штатские коверкотовые пальто, и все одинаковые.
МУЖЧИНА. Это действительно раздражает. Или наводит тоску. Не знаю.
ЖЕНЩИНА. Мне понадобилось некоторое время, слишком много времени, чтобы понять: эти пальто были формой.
Словно мираж за только что открытой дверью. Мираж, из которого рождалась надежда.
Слишком много времени. Это ни на что не похоже. Может быть, секунда.
И тут входит первый. «Можно войти?» — делал вид, что спрашивает. Он уже вошел.
