Здорово! Куда направился?
— Да так, хожу…
— Все учишься?
— Учусь.
— А я работаю, брат. Завод, знаешь, это тебе не школа. — Гришка состроил важную физиономию. — Учись не учись, а дураком помрешь. Слушай, брось ты свою школу и валяй работать! Денег вот сколько получать будешь!
Гришка полез в карман и извлек оттуда небрежно скомканную пачку денег.
— Хочешь поговорю со своим мастером? У нас людей не хватает.
Еще в седьмом классе нас агитировали идти в ремесленное училище. На экскурсию водили по мастерским. Станки разные видели, на которых работали такие же, как и мы пацаны и девчонки. Интересно! Потом кино показывали «Здравствуй, Москва!» Про ремесленников.
Колька Галочкин тогда загорелся:
— Покандехали в ремеслуху, а?! Тут тебе и форма мировая, и ремень с бляхой, и обеды в столовке. Нет, в самом деле, я заявление подам.
Написал Колька заявление, а мать узнала и всыпала.
— Я те дам ремеслуху! Чтобы и мыслей таких в своей башке не держал. Его, дурня, человеком хотят сделать, а он — «ремеслуха»! Учись знай пока мать с отцом кормят да одевают.
Восемь или девять ребят все же ушли после семилетки в ремесленное. Я не собирался. Теперь вот мысли о работе закружились, завертелись. И Гришка подлил в огонь бензину. На завод хотелось идти и боязно было — жалко школу бросать. Как еще мама на все это посмотрит. Неделю собирался сказать ей и никак не мог решиться.
Как-то вечером, когда Женька пропадал на улице, я отважился начать разговор. Мама сидела возле батареи и штопала носки. На занятия в школу я уж ходить перестал.
— Мам, знаешь что, — сказал я неуверенно. — Работать пойду…
Мать вопросительно посмотрела на меня.
— На завод хочу.
— На какой завод?
— На наш, на отцов…
— От школы посылают, что ли?
— Нет. Совсем на завод, работать…
— Как работать?.. Чего еще выдумал? — Мать махнула на меня рукой. — Никуда не пойдешь, учиться будешь.
И она снова принялась штопать носки.
— А помнишь, папка говорил, что возьмет меня на завод жизни понюхать?
— Не морочь голову.
— Я и не морочу! — решительно возразил я. — Окончательно решил. Уже и место подыскал.
Мама положила носки на подоконник.
— Нет, вы поглядите на него — он решил! Работать ему захотелось!
— Ведь ты ж сама говорила, что трудно одной зарабатывать. Вот я и буду помогать.
— Я говорила… Мало ли что я говорила… — В голосе ее послышались слезы. — И чего тебе не учиться?.. Я работаю день и ночь, чтобы выучить вас, чтоб из вас получились люди, а вы…
Она заплакала и сказала, что вот был бы жив отец, так он не позволил бы мне бросать школу и вообще валять дурака.
Было больно смотреть, как она плачет, но назад отступать я не собирался.
В конце концов мама смирилась:
— Делай, что хочешь. Так, наверное, и останешься неучем.
* * *
В детстве отец часто рассказывал о заводе, а я слушал, как зачарованный. Завод представлялся сказочным, непонятным, но именно потому привлекательным.
Однажды ходил встречать отца.
Народу из проходной валило видимо-невидимо. Сколько ни смотрел, а отца не уследил. Разве уследишь в такой толпе? Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня и подняли вверх. Смотрю — папка.
— Сережка! Ты как сюда попал?
— Тебя встречаю.
— А мама где?
— Дома.
— Да разве ж можно так далеко? Больше не ходи один, сынок. Тут машин много бегает, задавить могут. — Взял меня за руку и пошли домой. Отец большой такой, вышиной с дерево.
А дома мама отругала меня:
— Ты что же не слушаешься? Я тебе говорила возле дома играть, а ты? Сейчас вот возьму да и выпорю.
— Не надо, мать! Парень ходил завод смотреть.
Отец у меня был очень хороший. По крайней мере, мне всегда казалось, что такого замечательного отца больше ни у кого нет. Всегда с нами, мальчишками, играл во дворе в городки и в футбол. Мать как-то укорила его:
— Мне стыдно за тебя перед соседями. Ввязался в игру с ребятней. Люди над тобой смеются.
— А что мне люди, — ответил отец смеясь. — Дети — самый замечательный народ. С мальцами я вроде как моложе становлюсь.
В день получки он приносил нам с Женькой гостинцы. По воскресеньям водил в цирк или в парк — качаться на качелях, или в зверинец. Больше всего мне нравилось в цирке — там всех очень смешил клоун.
Потом началась война. Мне даже понравилось, что она началась. Мы с мальчишками разделились на «своих» и «фашистов». И целыми днями бегали по улице, играли в войну, размахивая самодельными саблями и пистолетами.
Как-то вернулся домой и увидел отца — обычно в это время он находился на работе. И отец, и мать были очень взволнованы, у матери глаза мокрые от слез. Она доставала из сундука вещи.
— Ну, сынок, — притянул меня к себе отец, — уезжаю фашистов бить…
Он поставил меня между колен (сам сидел на стуле) и внимательно заглянул мне в глаза. Этот взгляд, полный любви, тревоги и грусти, я запомнил на всю жизнь.
— Остаешься за старшего, — отец старался говорить спокойно, но голос его слегка дрожал. — Слушайся маму во всем, помогай.
Я прижался к шершавой отцовской щеке и заплакал.
Провожать отца ходили всей семьей. Женька был еще совсем маленький, трех лет, и все просил отца, чтобы тот привез ему с войны настоящий танк. Отец обещал привезти не только танк, но и самолет. Перед тем, как сесть в вагон, отец крепко обнял нас и поцеловал. Мать плакала, отец успокаивал ее:
— Не надо плакать, Поля. Ни к чему это, дети тут. Я же вернусь… Ну, будет, будет тебе… Слышишь!..
Но отец не вернулся.
Была лютая зима. Мама почти целыми сутками работала, и мы с Женькой были дома одни. Есть было нечего, в квартире холодно, на окнах образовались толстые наросты снега. Помню, мать пришла с работы раньше обычного. Вид у нее был подавленный, измученный. Она тяжело опустилась на сундук, обняла нас с Женькой и заплакала. Плакала долго и беззвучно, слезы текли по ее впалым щекам.
— Мама, мама, почему ты плачешь? — приставал я к ней, сам готовый заплакать. Она не могла ответить — слезы душили ее. — Мама, ну, чего ты?..
— Нет у нас больше папы… Убили… — еле слышно проговорила она. Мне тоже хотелось заплакать, но не мог. Плакал я только от обиды, а тогда во мне сидела злость: почему убили моего отца?! Разревелся я только ночью, когда подумал, что теперь у меня не будет ни книжек, ни гостинцев, ни цирка — ничего!..
В ту осень,
