не сваливаясь с узкой кушетки. Лиз уложила ее на свою подушку и села на пол рядом, сжимая ледяные пальцы девушки в горячих ладонях. Девушка успокоилась и, перед тем, как отключиться, прошептала: «Спасибо. Я Ю-ли».
Лиз кивнула, что поняла, и девушка уснула. Лиз показалось, что она умерла, настолько холодной и неподвижной стала Ю-ли, лишь слабое дыхание вытекало из аккуратных ноздрей. Лиз не запомнила ее лицо, только красивый тонкий нос с аккуратными ноздрями и тонкие белые губы, сжатые в уродливой гримасе ужаса. Она ощутила невыносимую усталость и, не отпуская ладони, облокотилась на кушетку и уснула. Лиз знала, что их скоро найдут… или не скоро… какая разница? Дверь она все равно не откроет, а камеры и так все висят, все считали, измерили и передали.
4. Допрос № 1
Из приоткрытого окна приятно дул летний ветерок, перемешанный с запахами сирени и розовых кустов. Если сосредоточиться, вслушаться в песню прохлады раннего утра, то можно было уловить запах цветущей вишни и вкус мокрой травы, еще не тронутые просыпающимся ленивым солнцем, до полуденного марева оставалась целая жизнь. Ветер пугливо бродил по комнате, заглядывая под стол, прячась по углам, рассыпаясь на тысячи мягких иголок, приятно щекотавших уши и ступни. Свободный по своей природе ветер затихал, сникал в этой комнате, принимая правила тишины, истинной хозяйки, незримо следившей за порядком.
Вишня давно отцвела ярко и радостно, глубоко запав в душу Лиз. Каждую весну она выбирала дерево, за которым следила, запоминала, как набухают почки, появляются первые молодые листья, как растение радуется новой жизни. Наблюдение за природой поощрялось врачами, входя в курс самореабилитации, задавать вопросы, выяснять, почему всё, чтобы она ни делала, записывалось в актив ее реабилитации, Лиз не хотела. В детстве, когда еще не понимала, боролась за свою жизнь, как ей тогда казалось, она задавала много вопросов, получая в ответ усиление курса, ожесточение терапии. Если бы она сейчас рассказала о том, что завидует деревьям — об этом и думать было страшно. С другой стороны не порежут же ее на кусочки и не скормят служебным псам, а пусть даже и так, что изменится для нее?
Лиз поежилась, все же она немного замерзла, но закрывать окно совершенно не хотелось. В доме предварительного содержания, куда помещались все свидетели или иные лица, способные помочь следствию, все было довольно старым, допотопным, как называл старший брат, а отец добавлял что-то про убогость казенных зданий и застарелость мозгов. Лиз все нравилось, здесь было уютнее, чем дома, а был ли это ее дом или дом отца и старшего брата, она так и не определилась. По правилам она не должна была скрывать свои руки во время допроса, наряжаться она не любила, так и не распаковав пакеты с одеждой, которые передали из дома, поэтому она сидела за столом в ожидании допроса в светло-бежевой пижаме из плотной мягкой ткани. Пижама ждала ее в шкафу для личных вещей, без штампов или логотипов, без номеров, совершенно безликая и свободная от этого места вещь, безразмерная. Рукава и штанины Лиз аккуратно закатала, подолгу проглаживая каждую складку. Удивительно, но здесь, добровольно интернированная, правда отказаться было практически нельзя, она успокоилась и первую ночь спала прекрасно и очень долго, почти четырнадцать часов.
Допрос должна была начать она, здесь никто никого не тянул или подталкивал, тем более не принуждал, как это практиковалось раньше, об этом она читала в книгах и видела в учебных фильмах. Свидетель сам решал, когда он будет готов пройти допрос, и расчет был верный, мало кто хотел оставаться в полном заточении с короткими прогулками утром и вечером. Большинство шли на допрос на следующий день, спешили, нервничали. Лиз пробыла здесь уже целую неделю, пропустив процедуры и работу, которую она ненавидела, сколько себя помнила. Она отдыхала здесь, запертая, без права на свидания, и потому свободная.
Она поежилась, потерла озябшие плечи и кивнула в камеру над головой. Терминал на столе медленно загорался, давая возможность свидетелю передумать, не желая пугать. Лиз почитала о новых методах и исследованиях, целью которых было подтвердить выбранный метод дознания, основанный на доверии или, как насмешливо отмечалось в критической статье, метод убаюкивания и взятия клиента тепленьким. Что это значило, Лиз так и не поняла, старые обороты речи и фразеологизмы давались ей с трудом, а доступа в сеть не было. Зато была обширная электронная и, что ее особенно удивило, физическая библиотека, собранная из репринтных изданий романов двухсотлетней давности. Книги оставляли «постояльцы», которые как и Лиз, не спешили покидать добровольное заточение.
Терминал предложил Лиз физическую клавиатуру для ввода ответов и вопросов, на допросе она имела право задавать встречные вопросы дознавателю. Правила проведения допроса висели в ее комнате, достаточно было потратить десять минут, бесконечно много для тех, кто спешил выбраться отсюда. Терминал предложил выбрать голограмму следователя. Открылся каталог с двадцатью группами моделей мужчин, женщин или бесполых существ. Лиз пролистала всех, в итоге выбрала раздел сказочных персонажей. Особенно ей понравился большой черный кот в круглых очках. Феи, драконы, микробы и молекулы показались Лиз слишком глупыми, а героев новых сериалов для детей она не знала, не ощутив никакой симпатии к этим ярким и дерзким фигурам не то зверей, не то киборгов.
Напротив появился кот. Он вышел из виртуальной двери, неся в зубах коричневый кожаный портфель с блестящей медной пряжкой. Лиз видела такие в музее, было что-то в этой веще притягательное и отталкивающее, будто бы в этом портфеле можно было заново написать человека или полностью его уничтожить, стереть даже самую малую память о нем.
Кот встал на задние лапы, пушистый черный хвост слегка задрожал от ветра, но голограмме не должно было быть холодно. Поставив портфель на стол, кот галантно поклонился, сдержанно, но искренне улыбнувшись Лиз, и сел за стол. Он деловито раскладывал прибор для письма, а писать он собирался белыми перьями, массивная чернильница из бирюзового камня с вырезанными иероглифами, медное пресс-папье, стопка плотных чуть желтоватых листов и пачка с промокашками. Кот делал все медленно и обстоятельно, топорща от удовольствия длинные усы. Лиз особенно понравились его глаза: левый темно-синий, как море перед бурей, а правый ярко-зеленый, как глаза у рыжей девчонки, когда светит солнце и она счастлива от чего-то — просто счастлива и смеется, а веснушки на солнце разгораются ослепительными звездочками. Кот посмотрел на Лиз и подмигнул, и она увидела эту девчонку, с любопытством разглядывающую ее.
— Мяу, — сказал кот и
