– как, например, она стала невыносима для его старшего брата Стефана.
В середине XIX века митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1783–1867) следующим образом прокомментировал особенности мистического тайноведения, на которое способен всякий христианин, но не всякий может различить и развить в себе этот богоданный дар: «Необходимо, чтобы никакую, даже в тайне сокровенную премудрость (мы) не почитали для нас чуждою и до нас не принадлежащею, но со смирением устроили ум к божественному созерцанию и сердце к небесным ощущениям». То есть речь идет о смиренном принятии новых ощущений, понять умом которые невозможно, ибо постигаются они лишь сердцем.
Вопрос о том, противостоят ли в таком случае мыслительное богословие и мистический интуитивизм, возникает сам собой. Владимир Николаевич Лосский отвечает на него так: «Богословие и мистика отнюдь не противополагаются; напротив, они поддерживают и дополняют друг друга. Первое невозможно без второй: если мистический опыт есть личностное проявление общей веры, то богословие есть общее выражение того, что может быть опытно познано каждым… Учение Церкви не имело бы никакого воздействия на душу человека, если бы оно как-то не выражало внутреннего опыта истины, данного в различной “мере” каждому верующему. Итак, нет христианской мистики без богословия и, что существеннее, нет богословия без мистики. Не случайно предание Восточной Церкви сохранило наименование “богослов” только за тремя духовными писателями: первый из них – святой Иоанн Богослов, наиболее “мистичный” из четырех евангелистов, второй – святой Григорий Богослов, автор созерцательных поэм, и третий – святой Симеон, называемый “Новым Богословом”, воспевший соединение с Богом. Таким образом мистика рассматривается в данном случае как совершенство, как вершина всякого богословия, как богословие “преимущественное”».
«Преимущество» преподобного Сергия заключается именно в его отрицании своего преимущества, как бы парадоксально это ни звучало. Он наравне с пришедшими в его пустынь трудниками и монахами принимает участие в хозяйственных и земляных работах, заготовке дров, корчевании леса, строительстве. Вместе со всеми он стоит на молитве, читает во время трапезы выдержки из житий святых угодников Божиих, вместе со всеми преодолевает трудности жизни в лесной глуши.
Религиозный мыслитель и историк Георгий Петрович Федотов (1886–1951) пишет: «Маковецкая пустынь уже не пригородный монастырь. Жизнь в ней уже северная Фиваида, среди зверей и бесовских страхований, среди природы, суровой к человеку, требующей от него труда в поте лица. В последнем уже дано различие северной трудовой Фиваиды от южной, созерцательной, – Египта. Пустынножитель, помимо своей воли, превращается в игумена монастыря. Не без сожаления встречает он первых своих учеников, которых не смогли отпугнуть труды сурового жития».
О чем сожалеет Сергий? О том, что его первоначальный замысел – уйти в полный затвор, повторив подвиг отшельников Древней Церкви, увы, не осуществился. Однако это не становится поводом для уныния и сомнений в правильности выбранного пути. Он «со смирением устраивает ум к божественному созерцанию», по словам владыки Филарета (Дроздова), абсолютно не почитая «сокровенную премудрость» для себя чуждой. Его недоумение и сожаление сродни искушению, но Слово, вложенное в уста юного Варфоломея таинственным схимником, дает ему силы перенести и победить его.
Подобный поворот событий (рост насельников монастыря) не застает Сергия врасплох. По мере расширения и умножения братии он начинает понимать, что все это происходит во исполнение слов святого Апостола и Евангелиста Матфея – «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20, 16). Речь, разумеется, идет об избранничестве духовном, когда испытание пустыней проходят лишь те, для кого отречение от мира становится абсолютно добровольным умиранием для искушений, скорбей, душевной смуты и праздномыслия. Читаем у преподобного Исаака Сирина, епископа, аскета, писателя, жившего во второй половине VII века: «Без удаления от мира никто не может приблизиться к Богу. Удалением же называю я не переселение телом, но устранение от мирских дел. Добродетель удаления от мира состоит в том, чтоб не занимать ума своего миром».
Сергий видит свое промыслительное назначение в укреплении пришедших в его обитель как монашествующих, так и мирян. Епифаний Премудрый отмечает: «он (преподобный Сергий – М. Г.) для всех притекающих к нему был как бы источником благопотребным… Многие приходили к нему, не только ближние, но и издалече, из дальних городов и стран, чтобы только взглянуть на него и услышать от него слово, и все получали великую пользу и спасение души от назидательных его дел… Многих он научил своим душеспасительным словом и заставил их обратиться с покаянием к Богу… для грешников – верный поручитель».
Пожалуй, впервые в русской иноческой практике игумен становится наставником и духовником не только для монахов своей обители и окрестных мирян – к нему за советом и словом назидания начинают притекать умудренные подвижники из других монастырей – Сергий Нуромский, Евфимий Суздальский, Стефан Махрищеский, Димитрий Прилуцкий, которых именуют «Сергиевыми собеседниками». Происходит уникальное общение равных по своему иноческому опыту и служению старцев, где слово «старец» является вовсе не возрастной характеристикой, но показателем изрядного богомыслия и выдающейся житейской мудрости. И. М. Концевич замечает в этой связи: «Эти собеседники показывают нам величие того духовного образа, каким Сергий являлся в глазах своих современников, будучи учителем учителей и наставником наставников».
Ученики и собеседники преподобного Сергия, а также ученики учеников и собеседники собеседников святого подвижника представляют собой яркий пример духовной коллаборации внутри абсолютно живого церковного организма, где традиции сохраняются и преумножаются вне зависимости от географии и разницы исторических эпох, потому что у Бога все живы, ведь «Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22:31–32).
По своей сути святоотеческий посыл радонежского игумена упал на благодатную почву. В своей книге «Святые Древней Руси» Георгий Петрович Федотов пишет: «До одиннадцати учеников преподобного Сергия явились, в большинстве случаев еще при его жизни, основателями монастырей. Все они святые, и все они несут заветы преподобного Сергия в разные концы русской земли. Троицкая лавра в этом первом поколении ее иноков сделалась центром духовного лучеиспускания огромной силы. Правда, уже в следующем поколении богатый, осыпанный милостями московских государей, столь близко связанный с великокняжеской столицей монастырь перестает давать и святых, и новые монашеские колонии. Но многие из основанных им обителей сами делаются центрами лучеиспускания, духовными митрополиями. Через них живая преемственность св. Сергия сохраняется в русской святости по крайней мере до конца XV столетия.
По двум направлениям бежит этот духовный поток из Троицы-Сергия: на юг, в Москву, в ее городские монастыри, и на север, в лесные пустыни по Волге и в Заволжье. Значение этих двух направлений не только географическое: с ними связано, как увидим впоследствии, раздвоение двух основных путей русской духовной жизни…
Назовем северных пустынножителей из числа учеников преподобного Сергия. Св. Мефодий Пешношский основывает свою обитель на западе от Лавры, в Дмитровском
