я, братья и наша мама. Снимок сделан давным-давно, когда мы были маленькими и она была еще жива. Наш отец тоже был на фотографии, но я его вырезал, не желая каждый день лицезреть морду этого ублюдка. Мне больше не нужны напоминания об этом куске дерьма.
Но мы четверо – я, Вик, Рэнсом и мама – были единым целым. Семьей.
И ее отняли у нас самым ужасным из возможных способов.
Я подхожу к комоду и достаю свежую футболку, мельком взглянув на себя в зеркало, пока надеваю ее. У меня татуировки повсюду, но одна на левой руке, прямо над бицепсом, самая важная.
Имя нашей мамы – Диана – и дата ее смерти.
Это первое, что я сделал, выйдя из тюрьмы, и всякий раз, когда я смотрю на тату, думаю о ней. Иногда, когда я вспоминаю, кем она была и как сильно заботилась обо всех нас, это немного меня успокаивает.
А порой выводит из себя.
Это один из тех случаев, когда мою грудь переполняет мрачная ярость. Она умерла, пока я был взаперти, меня не было рядом, чтобы защитить ее. Может, именно поэтому я, как только оказался на свободе, так старался найти урода, который это сделал. Так я мог бы как-то загладить свою вину перед ней, пусть это ее и не вернет.
На каком-то уровне я всегда винил себя в ее смерти, всегда задавался вопросом, могло ли все сложиться по-другому, если бы я был на свободе. Если бы я мог уберечь ее.
Я делаю глубокий вдох, который причиняет боль, будто в горле застряло стекло. Сейчас нет смысла гадать о том, «что, если». Сегодня мы отомстим человеку, который убил ее, и, возможно, ее душе станет легче, когда он сдохнет.
Я вытягиваю шею, а затем открываю другой ящик комода. В нем лежит оружие и другое снаряжение. Пистолеты, несколько ножей, кастеты, все, что может понадобиться для выполнения работы. Я хватаю пистолет и засовываю его за пояс, после чего направляюсь в комнату Виктора.
Все наши спальни наверху, комната Вика дальше по коридору от моей. Склад, в котором мы живем, внизу разделен на две отдельные зоны. Есть кухня и гостиная – часть нашего жилого пространства, а также мастерская, где мы выполняем работу.
Девчонка, которую я привел, едва мы вошли, тут же задрала нос, назвав это место грязным и засаленным, но я проигнорировал ее, потому что мне плевать. Кого это вообще волнует? Это мой дом. Склад дает нам место для ночлега и ведения бизнеса, то есть все, что нужно.
Комната Вика больше похожа на кабинет, чем на спальню. В углу стоит кровать, а у стены – шкаф, вот и все его личные вещи. Остальную часть комнаты занимает большой Г-образный стол, вмещающий все его компьютеры и экраны.
Когда я вхожу в комнату, раздается громкий стук клавиш по клавиатуре. Вик и Рэнсом сгрудились перед одним из компьютеров, не отрывая глаз от экрана.
– Мы можем зайти отсюда, – говорит Вик, указывая на экран. Он даже не поднимает глаз, когда я вхожу, но я знаю, что сейчас он обращается ко мне. – Я вырубил камеры здесь и здесь. – Он снова тычет пальцем. – И пока мы будем придерживаться этого пути, нас не поймают.
– Сколько у нас будет времени? – спрашивает Рэнсом Виктора. – Как долго будут отключены камеры?
– Достаточно долго, – отвечает Вик. – Можно не спешить, но ждать всю ночь не стоит.
Пока я слушаю их разговор, в груди поднимается жажда насилия.
– Будем наслаждаться каждой секундой, – бормочу я, сжимая руки в кулаки. – Так или иначе, он будет страдать.
Я слышу мрачность в собственном голосе, она отражается и во взгляде, которым одаривает меня Рэнсом. Лицо Вика менее выразительно, но я знаю, что в его груди пылает та же ярость.
Мы слишком долго ждали этого, метались, как звери в клетке. И теперь, когда нас наконец выпустили на свободу, мы не собираемся сдерживаться.
Возможно, мы не самые сильные игроки в Детройте, но это не имеет значения.
Нет никого более смертоносного, чем я и мои братья.
3
Уиллоу
Когда я возвращаюсь домой после дневных занятий, мне требуется две попытки, чтобы отпереть входную дверь. У меня сильно дрожат руки, и чтобы попасть внутрь мне приходится заставить себя сделать глубокий вдох.
Весь день мне было трудно сосредоточиться, я слишком хорошо понимала, что меня ждет.
Наконец я вхожу в дом и закрываю за собой дверь, защелкивая замок, как будто запертая дверь каким-то образом защитит меня от тревожных мыслей. Я ставлю сумку на пол и со вздохом прислоняюсь к двери. Затем закрываю глаза и пытаюсь погрузиться в тишину своей крошечной квартиры, но тут звонит телефон, разрушая тот маленький кусочек покоя, который я пыталась урвать.
– Дерьмо, – бормочу я себе под нос, доставая телефон из кармана. Увидев, кто звонит, я издаю стон. – Черт.
Это мама.
На секунду палец зависает над ее именем на экране, но я не отвечаю. Просто слушаю гудки, пока не включается голосовая почта. Моя приемная мать – последний человек, с которым я хотела бы сейчас разговаривать. Как только экран снова темнеет, я вздыхаю с облегчением и бросаю телефон на диван.
Обычно, когда я прихожу домой, у меня всегда есть что перекусить, но сегодня этого точно не случится, поэтому я даже не пытаюсь. Желудок скрутило в такой тугой узел, что я попросту не смогу ничего проглотить, а рвота в данный момент только усугубит ситуацию. Вместо еды я иду в душ и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы привести себя в порядок, даже если мне кажется, что я больше никогда не буду чистой.
Прошлой ночью Карл сказал мне, когда и где встретиться с мадам из борделя, чтобы я смогла продать свою девственность какому-нибудь неизвестному покупателю.
Каждый раз, когда я слишком сильно задумываюсь о том, что собираюсь сделать, в мозгу словно раздается тихий тревожный гул, заглушающий все остальное. В глубине души я не могу поверить, что действительно решилась на это, но не похоже, будто у меня есть другой выход. Деньги нужны мне больше, чем моя гребаная девственная плева.
Боже, как я это ненавижу.
Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз, и тянусь за шампунем, чтобы вымыть голову. Хотелось бы мне использовать что-нибудь более дорогое и роскошное, но я предпочитаю дешевый шампунь «два в одном», который покупаю в аптеке. И его мне хватает.
Мыльная пена стекает по
