Читаем без скачивания Возвращение странницы - Патриция Вентворт

— И добровольно отдать его мисс Энни Джойс? Нет, на это я не согласен.

Мистер Кодрингтон нахмурился. Его отец и он сам знали четыре поколения Джоселинов. Все они были донельзя упрямы. Филипа мистер Кодрингтон знал с тех пор, как побывал на его крестинах, любил его, но втайне считал, что второго такого же упрямца не найти. Юристы — настоящие знатоки человеческой натуры. Он отозвался:

— Судебные разбирательства, связанные с установлением личности, всегда щекотливы и деликатны, они неизменно вызывают лишнее любопытство.

— Это еще мягко сказано.

Мистер Кодрингтон помрачнел.

— Если она возбудит процесс… — она осекся и начал снова: — Знаете, лично я не смог бы присягнуть в суде, что она не Энн Джоселин.

— Вот как?

— Да, не смог бы.

— Вы думаете, она выиграет дело?

— Этого я не говорил. Возможно, перекрестного допроса она не выдержит. Короче говоря… — он пожал плечами. — Видите ли, Филип, сходство и вправду поразительное, и беда в том, что даже если мы найдем людей, знавших Энни Джойс, наверняка выяснится, что их воспоминания о ней уже потускнели. Она уехала вместе с мисс Джоселин во Францию, когда ей минуло пятнадцать, то есть одиннадцать лет назад. Незадолго до отъезда я виделся с мисс Джойс, мисс Джоселин приводила ее ко мне. Мисс Джойс была одним-двумя годами старше Энн, чуть худее, но сходство между ними все-таки имелось — тот же цвет глаз и лица, но не более того. Волосы Энни были более темными и прямыми, а у Энн — вьющимися.

— Волосы можно подкрасить и завить.

— Полагаю, это еще надо доказать.

Филип покачал головой.

— Вчера вечером тетя Милли завела осторожные расспросы, и выяснилось, что у мисс Джойс на все готов ответ. За три года лишений и болезней у нее совсем испортились волосы. Сразу после прибытия в Англию ей пришлось сделать перманент. Она сообщила, что нашла отличного парикмахера в Уэстхейвене и потратила на прическу все свои деньги до последнего гроша. А что касается оттенка волос, все белокурые девушки осветляют их. Так делала и Энн, в этом нет ничего необычного.

Мистер Кодрингтон поерзал на стуле.

— Филип, объясните мне: почему вы так убеждены, что она не Энн? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей прямо под портретом… словом, вы понимаете…

Филип Джоселин засмеялся.

— Да, она обожает стоять возле портрета Энн. Жаль, что в комнате нельзя щеголять в шубке. В ней она смотрелась бы особенно эффектно, но увы! Прочие детали воспроизведены со всей тщательностью — волосы, платье, жемчуга: она словно сошла с портрета. Но разве вы не понимаете, что это и выдает ее? Зачем Энн понадобилось бы одеваться, как на портрете четырехлетней давности? Вы когда-нибудь видели, чтобы она укладывала волосы, как на портрете? Лично я — нет, — он издал отрывистый смешок. — Так зачем ей понадобилось воспроизводить портрет Эмори, заезжать в Уэстхейвен и делать прическу? Энн не стала бы утруждать себя. Она явилась бы домой в лохмотьях, повязав волосы шарфом, как ходят десятки девушек, и ей бы и в голову не пришло, что ее примут за кого-нибудь другого. Позаботиться о платье и макияже могла лишь самозванка. С чего Энн могла бы предчувствовать, что ей не поверят? Да об этом она не задумалась бы ни на минуту!

Мистер Кодрингтон медленно кивнул.

— Логично. Но я не знаю, что скажут присяжные. Они предпочитают факты, а не психологические рассуждения.

— Вот одна из причин тому, почему я убежден, что это не Энн. Есть и другая — боюсь, ее вы тоже назовете психологическим рассуждением. Энни поразительно похожа на Энн, такой могла бы стать сама Энн, если бы прожила еще четыре года, сходство ошеломляет. Но она не Энн. Будь она настоящей Энн, она вспылила бы, услышав от меня первую же резкость. Видите ли, я не выбирал слов, а она не только не рассердилась, но и подставила мне другую щеку. Энн никогда так не поступала.

— Три с половиной года на оккупированной территории кого угодно научат выдержке.

Филип порывисто поднялся.

— Только не Энн, и не со мной! — он начал в волнении вышагивать по комнате. — Вспомните о том, в каких условиях выросли обе девушки. Энн была очаровательным, избалованным единственным ребенком богатой наследницы. В восемнадцать лет она сама унаследовала огромное состояние. Но благодаря обаянию никто не замечал, как она капризна — пока не начинал перечить ей. Я сам понял, насколько она своевольна, когда запретил ей поездку к Терезе Джоселин. Разразилась бурная ссора, но она все-таки уехала во Францию. Энн просто вскипела бы, услышав, что я называю ее Энни Джойс. Нет, это не Энн, а другая женщина — старше Энн, опытнее, сильнее духом.

— Но ведь она четыре года прожила в страхе перед немцами, Филип.

— Женщина, выдающая себя за Энн, располагает большим опытом. Вспомните, в каких условиях она выросла. Ее отцом был незаконнорожденный сын старого Эмброуза. Но если бы не стечение обстоятельств, отец признал бы его. Если бы мать Энн умерла месяцем раньше, дядя Эмброуз наверняка женился бы на своей любовнице миссис Джойс, и юный Роджер стал бы сэром Роджером. Так или иначе, старик не удосужился составить завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме обид. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Тереза попыталась навязать ее нам. Полагаю, естественная реакция родственников только усугубила обиду. Еще семь лет Энни была на побегушках у Терезы. А моя кузина Тереза отличалась неуравновешенностью, ее подопечная не понимала даже, какое положение она занимает в доме. Энни то баловали, то высмеивали, ей приходилось вечно быть настороже, думать, прежде чем открыть рот, ни в коем случае не позволять себе выказывать недовольство. Семь лет она училась распоряжаться деньгами Терезы, но Тереза оставила ее с носом. Не кажется ли вам, что к этому времени она уже решила, что с нее хватит? Такая женщина будет готова на все, лишь бы заполучить то, что якобы принадлежит ей по праву.

— Звучит убедительно. Но выдавать себя за другого человека не так-то просто. Такое случалось раньше, встречается и теперь, но самозванцы обычно терпят фиаско. В нашем случае Энни Джойс хорошо знакома с историей семьи и фамильными фотографиями. Мисс Джоселин была неутомимой сплетницей. Вероятно, она была в курсе всех семейных тайн, а что знала она, знала и мисс Джойс. Кажется, они приезжали сюда?

— Да, прогостили неделю. Тереза привезла к нам Энни Джойс. В то время я заканчивал школу, поэтому не встретился с ней, но догадываюсь, что во время этого визита Тереза превзошла сама себя. Отец злился, мачеха с трудом сводила концы с концами. Ничего не скажешь, славное было время.

— Пожалуй, и особенно тягостное для ребенка.

Филип ответил ему иронической усмешкой.

— Вот тут вы совершенно правы. Зато у нее была целая неделя, чтобы запомнить все — она впервые жила в большом доме, да еще в деревне. Помню, об этом мне рассказывала мачеха. Это вам ни о чем не говорит? Подобные впечатления обычно сохраняются надолго. Мисс Джойс совершенно непринужденно чувствовала себя и в доме, и в саду.

— Вот как?

— Это вас удивляет? А меня — ничуть. В пятнадцать лет, в том же возрасте, когда Энни Джойс приезжала сюда, я побывал в охотничьем домике Макларенсов в горах. Даже сейчас я нашел бы дорогу к нему с завязанными глазами, а ведь у меня не было случая освежить воспоминания — в отличие от Энни Джойс. Энн провела в шато три месяца. Может, тогда у Энни и возник хитроумный замысел — не знаю, но если вы помните Терезу, вы поймете, что она подробно расспрашивала Энн обо всем.

Мистер Кодрингтон кивнул.

— Да, положение Энни Джойс лучше, чем у большинства самозванцев, ей известны многие подробности. Судя по всему, ей досталась шубка Энн, вечернее платье, жемчуга, обручальное кольцо и кольцо, подаренное в честь помолвки, паспорт и удостоверение личности. Чем вы можете это объяснить?

Филип продолжал вышагивать по кабинету.

— Перед отъездом я велел им собрать все самое ценное. Энн отправилась на берег с сумочкой, с которой явилась сюда Энни Джойс. Эту сумочку ей подарили на свадьбу. Должно быть, документы и драгоценности лежали в ней. Кто-то из них нес шубку — не помню, кто именно.

— Очень жаль, — сухо отозвался мистер Кодрингтон.

Филип круто обернулся к нему.

— Послушайте, если бы я лгал, я бы сказал, что шубку несла Энн, верно? Но я просто не помню! Мне вспоминается только, что когда я отнес Энн в лодку, шубки при ней не было. Если Пьер и Энни нашли ее, то наверняка забрали с собой в шато. Энни твердит, что замерзла — значит, она могла надеть шубку. Пьер нес пару чемоданов. Не знаю, что с ними стало. Тьма стояла кромешная, боши стреляли в нас. Энн сразу ранили. Должно быть, Энни подняла упавшую сумочку или же несла ее с самого начала — точно не знаю.

— Понятно. Значит, доказательств нет. Все могло произойти как угодно. А как насчет почерка?

Филип мрачно напомнил: