руке стала совсем уж нестерпимой.
— Ты опять!.. в отдельную палату… держи за плечи… — голос Эскулап едва пробивался сквозь туман боли ослабленного сознания.
Медей чувствовал себя тряпичной куклой. Его мотало, болтало, в какой-то момент он хотел заорать от резкой боли в поврежденных пальцах, но подавился криком еще на вдохе, захрипел, а затем стало легче, разум успокоился, поймал медитативную тишину-
— Просыпайся уже!
Он вынырнул из блаженной, терапевтической неги одним резким, колючим, точно спиральная проволока, вдохом.
На удивление, кулак почти перестал болеть. Теперь он ощущал разве что небольшой дискомфорт и легкий зуд. Медей посмотрел вперед, слегка приподнял руку. На конечность оказалась наложена давящая повязка, но ничего больше. Даже магического свечения не имелось. Он прислушался к себе: почти здоров. Слабость ушла, боль утихла, тошнота словно и не появлялась вовсе. Теперь его снедала разве что небольшая тревожность насчет последствий.
Да, тех самых последствий, когда он выгравировал на семейной реликвии какого-то влиятельного иностранного мага такую запредельную мерзость, что местные будут падать в обморок от одного ее вида.
«А, займусь самобичеваниями и терапией криком в своих покоях. Сейчас стоит насладиться компанией моей любимой героини новеллы. Ну ладно, может не самой любимой, но одной из — точно».
Медей огляделся. Одиночная палата, отделена от общей дверью. Имеет стол, а также верстак, немного похожий на его собственный, наследство отродья. Чтобы смешивать лекарства не отходя от кассы? Он пожал плечами, перевел взгляд на сидящую в кресле полубога и слабо ей улыбнулся:
— Приветствую тебя, о искуснейшая. Спасибо, что подлатала.
— Во что ты вляпался на этот раз? Колхида ничего мне не объяснила. Просто сбросила твое бредящее тело и сбежала, как будто за ней гналась свора демонов.
— Мгм, школьные слухи хуже любых призывов из-за Грани.
— Ага, значит, этот момент ты помнишь. Хорошо.
Между ними возникло неловкое молчание. Пусть Эскулап и простила его, но некий осадочек еще оставался. А он сам больше не мог относится к ней с тем же наплевательским панибратством, как в прошлом. Медей понял, что ее потеря ударит по нему сильнее, чем он готов признать, поэтому осторожничал. Нет, лихорадочно думал, как сломать лед, как придумать что-нибудь забавное или интересное или…
Да ну нахрен! Нахрен его самого, нахрен его загоны. Какой смысл трястись перед ней, как перед китайской вазой? Изменились их отношения или нет — он должен вести себя по-прежнему. Нет, не должен — он ХОЧЕТ вести себя по прежнему.
«Просто одно маленькое дополнение. Я извинюсь, если зайду слишком далеко», — признал Медей и облегченно выдохнул.
Все это время лихорадочного поиска безопасной фразы он даже не дышал от напряжения.
— Я…
— Послушай…
Они начали одновременно. Эскулап раздраженно цыкнула, дернула подбородком, после чего с царственным видом провозгласила:
— Начинай ты.
— У тебя пятно на заднице, — выпалил Медей.
— ЧТО? Где? — Эскулап вскочила с кресла, развернулась, затем моргнула, ее лицо наполнилось осознанием…
— Хе-хе-хе, работает безотказно.
— Когда Боги раздавали людям искру разума, ты тыкал в нее палкой, обезьяна! — ах, она казалось такой очаровательной в своей искренней злости на тупой юмор пятиклассников.
— Так появились Олимпийские Игры, — пафосно провозгласил Медей.
Она фыркнула, попыталась вернуть себе строгое выражение лица, но даже змеи на ее посохе прекратили шипеть.
— Иногда я думаю, что выше: Парнас или твое самомнение?
— Половина местных жителей видела в ясные дни вершину Парнаса. Но никто еще не задрал голову достаточно высоко, чтобы разглядеть мое чувство собственной важности.
— Я вижу, ты не изменяешь самому себе, — она улыбнулась более искренне, — знаешь, я полдня приходила в себя после вашей с Аристоном чудовищной выходки. И еще столько же не давала переплыть Стикс несчастным зрителям.
— Сами виноваты — нечего подглядывать. И подслушивать.
— Так и знала, что ты так ответишь. Ладно, давай, рассказывай уже, в чью еще хищную пасть ты засунул свою любопытную голову.
— Ах, ни капли веры, ни лепты сочувствия. Как насчет послушать весь список с того момента, эм, — он на секунду замялся, но потом отбросил последние сомнения, как сбрасывают листву посетители форума: «Двач», после чего продолжил с той же мягкой иронией, — после того, как я сделал остроумный комплимент красоте твоих почти божественных ножек!
Она уставилась на него, точно не веря, что он действительно так вывернул начало их ссоры.
— Ты действительно хочешь продолжить с этого места? — он вздрогнул от одних звуков ее голоса.
Похоже, они не смогут просто забыть и идти дальше. Что ж вполне логично. Поверхностные, никчемные связи эпохи глобализма оказались не в чести у местных. В этом они — несчастные, рисованные персонажи одной талантливой затворницы, куда больше напоминали людей, нежели большая часть жителей современного ему мира.
«Количество людей на планете растет, а число душ остается неизменным», — грустно хмыкнул он.
Тем не менее, Эскулап искренне попыталась убрать эту тему за скобки. Ради него. Решила обходить его глупые секреты, неискренность и страх перед любыми формами привязанности, точно перетянутое ленточками место преступления. Но на таком рыхлом фундаменте не построить действительно прочных отношений. А Медей… он не мог больше лгать самому себе — он устал. Устал быть беспородной шавкой в среде афоризма: «человек человеку волк». Устал скалиться в саркастическом смехе там, где хочется выть от боли. Пусть, он не может доверять никому из живых, из простых людей. Но полубог — другое дело. Она может спастись, достаточно остановить хотя бы одно из звеньев трагических случайностей. И она переживет его, сколь бы долго не вилась его веревочка красной нитью по сюжету новеллы.
— Нет, не хочу, — она осеклась от его непривычно серьезного тона с глухой, хриплой тоской, — не могу даже. Но и делать вид, что все в порядке, не стоит тоже. Я хочу быть с тобой искренним.
— Ты… Медей… — она впервые за сегодня назвала его по имени.
Он поднял глаза, которые опустил в стыде и гневе на свою прошлую личность.
Эскулап выглядела удивленной, тронутой его внезапным откровением, а сквозь остатки недоверия на ее лице стало проступать сочувствие и страх оттолкнуть его, поэтому она лишь молча кивнула.
— Прости, я пока не готов распахнуть перед тобой душу. Но… я попытаюсь ответить на вопросы, если они у тебя есть. Может не сразу, но…
— Хватит. Мне достаточно и этого. Готовность и жертвенность значат больше, чем
