а закинуть позже дома в стиральную машинку. Так что вид у нее почти такой же плачевный, как на улице. Разве что самая толстая грязь убрана бумажными салфетками. Но Марат Плохишев смотрит на нее с таким брезгливым презрением, что оно ощущается ушатом помоев на мою голову. Я даже не сразу осознаю свои действия, но рука сама по себе дергается, чтобы спрятать пресловутую сумку за спину. И как назло, дрогнувшие пальцы не удерживают ремень. Ш-шплюх! С тихим шелестом по непромокаемой ткани моей куртки сумка плюхается на пол. Я судорожно опускаюсь на корточки, чтобы подобрать ее... но не успеваю. Прямо перед моим носом возникает черная кроссовка с навороченной мощной подошвой - почти идеально белой, несмотря на сегодняшнюю непогоду. Я едва пальцы успеваю отдернуть, а затем с очень нехорошим предчувствием испуганно вскидываю глаза наверх. Плохишев по-прежнему пристально смотрит на меня. Но теперь его взгляд кажется глумливым, высокомерно-издевательским.
- Убери ногу, - говорю ему, стараясь сделать голос тверже, но со стыдом понимаю, что ничего не получается. Он дрожит и похож из-за этого на робкое овечье блеяние. - Мне надо в приемную идти...
На губах парня расплывается кривая усмешка.
- Надо, так иди.
- Дай сумку забрать!
- Забирай, - издевательская улыбочка становится шире, но свою навороченную кроссовку с моей сумки он так и не убирает. Я начинаю злиться, но смелости для настоящего конфликта мне всё равно не хватает. И всё, что я могу, это беспомощно констатировать очевидный факт:
- Твоя нога мешает!
- Да неужели, - безразлично насмехается он.
- Да!
Я изо всех сил дергаю сумку за ремень. Всё без толку! Марат переносит вес на мешающую ногу, и сдвинуть его, сидя на корточках, мне не по силам. Не драться же с ним? Господи, как же он бесит!
- Ну, раз тебе так нужна эта сумка, попроси как следует, - тянет низкий насмешливый голос.
У меня вдруг аж пелена красная перед глазами вспыхивает. Он намеренно унижает меня на глазах своих дружков и притихшей Аси! За то, что я случайно испачкала его драгоценную толстовку! А самое страшное, что никто, абсолютно никто даже и не думает заступиться за меня. Потому что я чужая. Потому что я деревенщина. Чувствую, как от обиды и злости у меня начинают подрагивать губы. Тревожный признак потери самоконтроля, грозящий мне новой катастрофой в виде прорвавшихся слез, распухших глаз и сопливого носа... Но именно это и придает мне сил, чтобы сделать быстрый выбор между двойным унижением - просьбы сквозь слезы, - и гордым безрассудством. Я вскакиваю на ноги, стиснув зубы.
- Нужна, но не настолько. Оставь ее себе! - бросаю ему в лицо и стремительно ухожу прочь, не оглядываясь.
Удивительное дело, но желание расплакаться при этом с каждым шагом всё меньше и меньше. Как будто бегство от агрессивного «звездного мальчика» неожиданно обернулось победой и что-то для меня изменило. Увы, мне было в тот момент абсолютно непонятно, что именно я выиграла. Свое персональное чудовище... Потому что что именно тогда-то Плохиш мной по-настоящему и заинтересовался.
Глава 6. Прошлое. Под его надзором
Маня
Впервые я по-настоящему четко поняла, что нахожусь под его пристальным наблюдением, только через год, когда уже перешла на второй курс бюджетного экономфака. А Плохишев, соответственно, уже вышел на финишную прямую последнего курса своего пафосного факультета бизнес-управления и менеджмента. До этого момента были звоночки, но я старалась не особо задумываться над ними. Потому что нутром чуяла, как это опасно для моего сердца - придавать излишнее значение взглядам и жестам эгоистичного и самовлюбленного красавчика и баловня судьбы, вроде Плохиша. Первым звоночком было то, что в день нашей первой встречи сумки я вовсе не лишилась. Мне ее вернула Ася, которая догнала меня и ошарашенно сказала:
- Слушай‚ я не знаю, кто ты и что сделала с Плохишевым, но он велел мне вернуть тебе это и передать, чтобы ты почаще... э-э... мылась и не пачкала других людей. А пока что у тебя в универе испытательный срок под кличкой... м-м...
- Дай угадаю. Грязнуля?
- Ну да...
- И что в этом мерзком замечании необычного для него?
- После этих слов он рассмеялся! И ушел. Это очень нетипично для него.
- Я не понимаю. Мне показалось, что насмешничать над людьми как раз-таки его уровень!
- Ну, как бы тебе объяснить... обычно он смеется только в своей мажорской компашке. Среди тех, кто ему вроде как ровня. А бедноту без полезных связей вроде нас он либо игнорит, либо стебет совсем иначе. Жестко так. Первый раз вижу, чтобы кто-то из нас заставил его рассмеяться так... ну не знаю... по-человечески, что ли. Ты его реально насмешила, Мань!
То, что она права, я поняла уже скоро, и это был второй звоночек. Потому что всё поведение Плохишева в течение года свидетельствовало об этом. Да, он позволял своей свите избалованных мажоров-старшекурсников и ревнивых фанаток обзывать меня весь первый год Грязнулей, но держал их в узде. Это было заметно. Потому что в случае с другими несчастными возмездие обрушивалось на них за куда меньшие косяки. И было оно далеко не таким безобидным, как моя дурацкая кличка. Тем более, что очень скоро и она перестала меня преследовать. В отличие от холодного насмешливого взгляда серо-голубых глаз...
Третий и самый явный звоночек своего нахождения под колпаком у «звёздного мальчика» я получила как раз на втором курсе. Главные бабники универа, не считая Плохиша, почему-то игнорировали меня все без исключения. Хотя большинство из них было чудовищно неразборчивым и подкатывало ко всем подряд ради очередной галочки в списке своих пошлых побед. Зато такие же малообщительные серьезные ботаники, как я сама, поначалу приглашали меня в кино. Но когда я начала рьяно ходить на свои первые свидания с ними, то вторых приглашений никогда не было. Они не просто сливались на следующий день, а начинали шарахаться от меня, как черти от ладана! Словами не передать, как мне это было обидно. И к концу второго курса я уже начала даже думать, что со мной что-то не так... пока после весенней сессии ко мне неожиданно не подошел сам Плохишев. Впервые настолько близко за всё время нашего знакомства.
- Не надоело тратить свое время на неудачников? - щурится он.
Я как раз сижу на подоконнике в коридоре и грущу, глядя на внутренний двор универа, залитый солнечным светом. Очередная
