трехцветная с глазами, который один желтый, один голубой, втискивается на руки. Она мурлычет, громко, как трактор. И боль отступает.
Наша боль.
Я выдыхаю.
И руки убираю. В этом доме нет ничего. Ни тайников, ни погреба. Точнее погреб как раз имеется, я в него загляну, просто, для порядка, раз уж вернулась.
Но… чувствую, ответы надо искать не там.
Глава 3
Глава 3
В погребе, как я и предполагала, было пусто. Ну, как… банки стояли, трехлитровые и поллитровые, некоторые даже закатанные, но здесь, внизу, заговоры то ли работали хуже, то ли их вовсе не было, главное, что банки эти напрочь заросли жирной темной пылью. А потому разглядеть, что же в них хранилось, было сложно.
Тем более при свете фонарика.
Сам погреб представлял собой глубокую ямину, чуть расширяющуюся внизу. С одной стороны полки с этими вот банками, с другой – отделенное досками пространство с остатками мумифицировавшейся картошки.
И запах соответствующий.
Лют, сунувшийся было следом, поморщился, но ворчать и возмущаться не стал, только выбраться помог. И еще платка подал, хотя толку-то… изгваздалась я знатно.
Что дальше?
- Надо… - я поморщилась, потому что даже думать о таком было неприятно. – Надо с соседями поговорить. Может… может, они что-то да знают.
- Тогда стоит поискать старосту… председателя. Кто тут за главного? Или… - Лют задумался, явно пришел к той же мысли, что и я, и она ему тоже, что характерно, не понравилась. – Я церковь видел… если кто чего и будет знать, то там.
Он поежился.
Упыри церквей не любят.
Да и у ведьм с ними отношения своеобразные весьма. Но я же не на службу, я же так, поговорить… да элементарно, если мама из местных, там будет информация о её родителях.
Семье.
Если она есть.
Но… если и есть, мне там вряд ли обрадуются, иначе бы не бросили. Сложно все. Запутано.
Только киваю да вздох давлю. А Лют берет меня за руку.
- Хочешь, я с ними поговорю?
- Спасибо, но… это же мое дело.
- И что? Знаешь, когда я пытался мудро управлять корпорацией… - Лют кривовато усмехнулся. – То тоже пребывал в уверенности, что все надо делать самому. И во все вникать. И вникал. Старательно весьма. Так вот мой старший брат потом сказал, что мне нужно учиться делегировать полномочия.
- Предлагаешь делегировать тебе…
- Почему нет?
Ни по чему.
Наверное, просто раньше… раньше я была одна. И справлялась со всем сама. И сейчас справлюсь. Пострадаю немного, затем пойду и сделаю. В конце концов, я же не подвиг совершить собираюсь. Просто найти кого-нибудь, кого можно расспросить.
- Вместе, - я поняла, что отказ его обидит. Нет, не потому, что Люту так уж хочется покопаться в тайнах моего прошлого. Просто он ведь искренне помочь хочет.
И предлагает без задней мысли.
Без того, чтобы записать на меня призрачный долг этой помощи.
- Вместе, - он согласился и дверь прикрыл. А потом, спустившись на тропинку, отряхнулся. – Все-таки… жаль дом. Таких почти не осталось.
- Чтобы без водопровода и канализации?
- Нет, чтобы заговоренные от погреба до крыши. Да и раньше такие мало кто позволить себе мог… разве что ведьма.
Ведьма?
- У моей мамы дара не было.
- Возможно. Но дом этот очень старый, и та, кто жила до твоей мамы, вполне себе…
Он замолчал.
- Извини.
- Ничего. Я бы сама хотела понять, что тут было. И кем она была.
Церковь местная ничем-то не отличалась от иных деревенских церквушек. Ни уникальной архитектуры, ни особой красоты. Каменный куб и синие купола, совсем недавно чищенные и крашеные, а потому именно купола эти и приковывали взгляд. На фоне их сами стены, побеленные, гляделись неказисто, даже грустновато. И цветы, высаженные вокруг, странным образом подчеркивали эту, пошедшую пятнами, побелку.
Пахло… цветами и пахло.
- Доброго дня, - сказал Лют, и только тогда я увидела женщину в темных одеждах.
Княжич улыбнулся.
А я… я вдруг испугалась. Причем даже не знаю, чего именно. Женщина эта была стара. Невысокая, сгорбившаяся под тяжестью прожитых лет. Её лицо, белое, одутловатое, изрезали морщины, веки почти сомкнулись, скрывая глаза, но…
- Явилась, - проскрипела она, разгибаясь.
И шею постаралась вытянуть, чтобы стать выше. Только спина при этом странно перекосилась, одно плечо стало выше другого, а над шеей обозначился горб.
- Ишь ты, не издохла… проклятое семя, - и сплюнула, но тут же, спохватившись, перекрестилась широко. И поклон отвесила. – И чего тут надобно?
- И вам доброго дня, - я поняла, что знаю её.
Точнее не так.
Помню.
Смутно. Эти вот одежды, которые в пол, которые широкие и скрывают фигуру. И платок, расшитый цветами. Он и цвет-то сохранил, несмотря на прошедшие годы, темно-фиолетовый, да с легкой прозеленью.
Раньше она была моложе.
И злее.
Я помню даже не её саму, скорее уж этот голос, хриплый, каркающий.
…отца в могилу свела! – этот голос гремел и звенел, заполняя всю-то комнатушку. – И явилась?! Чего явилась! Тут тебя не звали! Вон поди!
Руки помню. Пальцы, которыми она вцепилась в маму, выталкивая, подталкивая её к порогу.
- Так, - княжич, верно, что-то да ощутив, взял меня за руку. – Могу узнать, с кем имею честь беседовать?
И сказал так, что у меня по спине мурашки побежали. Вроде бы и вежливо, но чуялось за этой вежливостью что-то этакое… древнее.
Недоброе.
Повелительное.
Впрочем, женщину это не проняло.
- Упыря себе нашла… чего уж тут. Порченое семя к порченому… проклятое к проклятому… так оно и ясно… счастье, что Митенька до этакого позора не дожил… - и снова перекрестилась, а заодно уж и поклон отвесила. – Ничего, Господь все видит…
- Знаешь, - я поглядела на княжича. – Сдается мне, что мы зря тут… пошли.
В конце концов, на церкви свет клином не сошелся.
- Вот, вот… идите… иди, чтоб глаза мои тебя не видели! Чтоб… - крик старухи всполошил стайку воробьев, до того спокойно копавшихся в песке. И пичуги прыснули в стороны, что привело женщину в ужас. Она замерла вдруг, уставившись в пустоту, а потом медленно подняла руку. Кривые пальцы растопырились, из горла же вырвался сип. – Воронье кружится! Воронье! Воронье! Летят! Летят! За мной летят! На голову сядут! Глаза выклюют! Господь милосердный, оборони… защити… Господь
