быть подать в отставку. Люди, любившие Большой театр и желавшие его процветания, очень сожалели об его уходе.
Я был зачислен в штат уже не при верховном директорстве А. М. Гедеонова, а при Сабурове. Сабуров наезжал в Москву немного чаще чем Гедеонов и, кроме того, еще отличался от своего предшественника крайней ограниченностью умственных способностей. Уже один его внешний вид давал возможность сделать безошибочное заключение об его уме.
Он абсолютно не интересовался русской оперой, а занимался почти исключительно делами французской труппы, к которой чувствовал расположение в силу личных интимных соображений.
Вспыльчивый и более чем нелюбезный, он иногда кричал на тех, с кем разговаривал, и при этом отчаянно шепелявил. Его ближайший помощник, инспектор репертуара, П. С. Федоров, также шепелявил, и нам, служащим театра, доставляло неимоверное удовольствие, когда эти два начальника повздорят и, разгорячась, начнут громко разговаривать, обнаруживая все недостатки своей речи. П. С. Федоров хотя и был несколько горяч и грубоват, но артисты его любили и уважали за доброе сердце. Приезжая в Москву, Сабуров привозил с собою своего секретаря, который и вершил все дела вместо своего начальника, занятого более важными личными вопросами. Сабуров был азартнейший карточный игрок. Бывая в Москве, он целые ночи просиживал в английском клубе за картами. После больших проигрышей он являлся в театр и занимал деньги у своих подчиненных, чтобы быть в состоянии продолжать игру. Театральные дела его мало беспокоили и интересовали, поэтому, когда в 1863 году он был заменен графом Борхом, никто не пожалел об ушедшем в отставку директоре.
К 1862 году принадлежит воспоминание о первом серьезном боевом крещении, которое я получил и из коего вышел с честью. В Петербурге задумали ставить оперу Вебера «Волшебный стрелок».
Борх заказал моему отцу всю декорационно-машинную обстановку второго акта этой оперы. Декорация знаменитой «Волчьей долины» с водопадами, привидениями и тому подобными театральными трюками была исполнена в Москве к сроку, и оставалось только перевезти ее в Питер и приладить на Мариинской сцене. Не помню хорошо почему, но отцу моему никак нельзя было в то время отлучиться из Большого театра. Чтобы выйти из создавшегося положения, он решил предложить конторе послать меня. Его план был принят, и я поехал в неизвестный мне город. Перед отъездом отец долго беседовал со мной, дал мне подробные и точные инструкции и добавил, что надеется на меня, что я не посрамлю его имени и себя самого, так как возложенные на меня ответственные поручения являются одновременно и экзаменом. В Петербурге меня, 16-ти-летнего мальчика, встретили с явным недоверием и нескрываемым недружелюбием. Я, разумеется, оробел, смутился и был готов постыдно бежать обратно, но природное самолюбие после непродолжительной борьбы взяло вверх над застенчивостью, и я, очертя голову, бросился в самый водоворот работы. Не знаю благодаря чему, но дело пошло на лад, и в короткий срок я закончил все задание.
Мою работу осмотрел сам директор Борх, остался ею очень доволен, и мое положение сразу определилось — в несколько дней я вырос и превратился из мальчика в работника, с которым приходится считаться…
Много позднее, в 90-х годах, уже при директоре Всеволожском, мне снова пришлось исполнять подобные же задания. Дело касалось заказанной мне в Москве декорации 5-го акта оперы Мейербера «Пророк». Великолепный зал с последующим взрывом и разрушением пришлось аналогичным порядком перевозить и устраивать в Петербурге. Но на этот раз Мариинский театр встретил меня уже совсем иначе. Ни тени насмешки или неудовольствия, — наоборот, отовсюду высказывались предупредительность и заботливость, не смотря на то, что многие свидетели моей работы 62-го года еще были живы и служили в театре.
В это свое первое посещение Петербурга я познакомился и с новым директором графом Борхом. Как я уже говорил, он лично осматривал мою работу и просил принять все меры предосторожности от бенгальского огня, так как в «Волчьей долине» все цветные световые эффекты, за отсутствием электричества, приходилось осуществлять пиротехническим способом. Борх был крайне вежливый и деликатный человек, видной барской наружности. Он жил в собственном доме на набережной Невы, окруженный толпою слуг, как некий вельможа. Первой персоной двора директоров театров был швейцар, которого знал весь театральный мир.
Этот своеобразный сановник казнил и миловал по своему усмотрению. Любимцев из артистов, приехавших по делам к директору, он неизменно предупреждал о настроении начальства и давал всякие советы и наставления, которые охотно и с пользою применялись.
Лица, к коим швейцар не благоволил, или относился индифферентно, лишенные его мудрых наказов, часто терпели фиаско в своих делах, попав к Борху в плохую минуту.
После Борха директора стали жить постоянно на казенной квартире в доме, в котором помещались театральная школа и контора со всеми чиновниками, позади Александрийского театра на Театральной улице.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Со временем поступления моего на службу в качестве декоратора совпал первый приезд в Москву итальянской оперы. Приглашение итальянцев, сыгравших такую огромную роль в развитии русской оперы, было делом рук Л. Ф. Львова. Он выписал из заграницы импрессарио Морелли, привезшего с собой немногочисленную, но сильную труппу.
Я хорошо помню ее состав. В Москву тогда приехали знаменитая Арто, Падилла, Марини, Вольпини, Виолетти, Альбани, Фритци, Сорокта, Нери Баральди, Станио, Грациани, Скальки, Мурска, Ребу, Панкани, Карри, Босси, Трабелли и др. Успех этого предприятия был полный. Театр ломился от публики. На следующий сезон Морелли уже привез более многочисленную труппу, а впоследствии, для усиления исполнения, стал даже хор привозить из Италии. В виду наплыва публики на представления итальянской оперы были устроены абонементы. Этими абонементами ведал специальный чиновник конторы театров М. О. Спиро, на которого были возложены также обязанности переводчика, так как кроме него и высших начальников никто не владел в дирекции иностранными языками. Спиро был полным хозяином абонементов и распоряжался ими точно личной собственностью. Москвичи охотно абонировались и осаждали контору просьбами о билетах.
В первый свой приезд Морелли, в качестве дирижера оркестра, привез с собой мальчика 12–13 лет, почти ребенка, Бимбони. Это был то, что называется вундеркинд. Несмотря на свой юный возраст, Бимбони оказался превосходным капельмейстером: он дирижировал с громадным темпераментом, держал в руках и вел за собою оркестр, который ему удивлялся. Трудности опер «Моисей» и «Семирамида» Россини преодолевались им с невероятной легкостью. В последующие сезоны Морелли привозил с собою в качестве дирижеров Вианези и Дюпона, пока не остановился окончательно на Бевиньяни. Этот отличный музыкант сделался любимцем московской публики, и, пока итальянская опера существовала в Москве, ее оркестром постоянно управлял Бевиньяни.
В один из итальянских оперных сезонов приезжал в
