Это бойкот. Кого же вызвать? Может, Глебова?
С первой парты на нее смотрела Лыткина, добрая, всегда улыбающаяся девочка.
— Лыткина.
Девочка поднялась и со страхом взглянула на учительницу.
— Иди отвечать.
Девочка беспомощно оглянулась на класс.
— Я не выучила.
— Двойка.
По рядам прошел шепоток. «Может, поговорить по-хорошему? — подумала она. — Или это подтвердит их победу?» В третьем ряду кто-то поднял руку. Глебов! Ей не хотелось его вызывать, но выхода не было.
Она кивала, совершенно его не слушая. Да и какая разница, о чем он рассказывает. Что-то изменилось в классе. Но что? Она снова посмотрела на Глебова. Вот в чем дело! Пионерский галстук был только на нем. Ну, что ж… Пускай разбирается директор.
Она оборвала ответ на середине. Ставить отметку не хотелось, но мальчик не отходил от стола.
Мила поколебалась и поставила пять.
— Начнем новое, — сказала она. — Приготовьтесь.
Глебов громко хлопнул крышкой и выбросил на парту портфель. Раздался смех.
— Выйди из класса, — сказала Мила кому-то справа.
Нервы были так напряжены, что она боялась даже посмотреть, кто же проходит сзади.
— Ну?
Еще открылось несколько парт. «Я все же с ними справлюсь», — подумала она, не испытывая никакого удовлетворения.
— Пока все не достанут тетрадки, мы не начнем.
Еще кто-то неохотно закопошился в парте.
— Пока все не достанут… я буду ждать.
Она поглядела на часы. До конца урока оставалась целая вечность: больше двадцати минут.
В окнах не было света. Мила подумала с неожиданным облегчением, что Анатолия нет дома, достала ключ и отворила дверь.
— Пришла?
Она вздрогнула. Может, уйти? Сказать: оставила тетрадки или что-то еще…
Она постояла у печки, согреваясь с мороза, потом стала раздеваться. От себя не уйдешь. Какая разница?
— Тебя вызывал Шутов?
— Откуда ты знаешь?
— У нас в больнице Глебов-старший.
— А что с ним?
— Чирьи, — весело сказал Анатолий. — Его лечат, как умирающего. Сидоров — завидный стратег.
Он обнял ее и прикоснулся губами к щеке. Она отстранила его руки.
— Ледышка, — сказал он. — Северный полюс-20. Женщина, которая потеряла нежность. По-моему, отличное название для фильма.
Он засмеялся своей шутке, а потом спросил:
— А что, здорово отвалтузили парня?
— Не знаю. Кажется, за дело.
— Неужели ты оправдываешь этих бандитов?
— У ребят свои законы, — сказала она. — Они не думают о выгоде.
— У взрослых тоже свои законы, — Анатолий говорил добродушно, даже весело. — Ты-то должна действовать по законам взрослых.
— Я так и действовала.
— «Так и действовала», — он передразнил ее и опять засмеялся. — Разве ты можешь быть решительной?
У нее вдруг возникло странное ощущение, что все эти годы не она преподавала в школе, а он, ее муж. Да, да, пора в этом сознаться. Все проверялось одним: что скажет он? Как отнесется? Не покажется ли это смешным Анатолию?
Неужели у нее не осталось своего мнения? И она ничего не может решить сама?
А сегодня? Разве Шутов испугал ее? В конце концов много ли стоит вся эта история для Шутова? Значит, испугало другое… Предстоящая «шлифовка характера». Его давняя мечта, научить, как он говорит, смотреть в одном с ним направлении…
— Будешь обедать? — спросил он.
— Пожалуй.
Он поставил на керосинку кастрюлю и вернулся в комнату.
— Сейчас разогреется.
«Может быть, следует поступить иначе? — подумала она. — Но тогда как? Я сама не знаю, чего хочу от Анатолия… Он внимателен ко мне».
— Собираюсь сходить к родителям этих ребят, — сказала Мила, точно извиняясь перед ним.
— Конечно, — согласился Анатолий. — Зачинщики должны попросить прощения.
— У меня?
— У Глебова. Ты-то должна быть выше их извинений.
Она не ответила. Может, он и прав. Она всегда поддается чувству. Действительно, какое имеет значение, как она относится к Прохорову и Зайцеву. Они провинились и должны понести наказание.
Анатолий постелил на клеенку газету, расставил тарелки и пошел на кухню.
— Все еще сомневаешься? — спросил он.
— Нет… — торопливо сказала Мила.
Он погрозил пальцем.
— Знаешь, что сказал краб своей подруге медузе?
— Что?
— Я тебя насквозь вижу, дорогая.
Глава 3
Я лежал на кровати, заложив руки за голову, и смотрел в одну точку. Это было приятное ощущение отдыха, которое наступает после тяжелой работы, когда мышцы немного болят и кажется, все тело оттаивает.
За стеной разговаривала с Мишкой, своим сыном, тетя Оня. Случилось так, что в первые дни я временно поселился у нее, да так и остался.
У тети Они мне хорошо. Она меньше всего считает себя хозяйкой, а я — квартирантом. У нас что-то вроде родственных отношений: мать и двое сыновей. Если я ухожу из дому, она спрашивает: куда и на сколько? В обещанное время я тороплюсь домой, иначе она будет нервничать. Несколько раз я приходил позже и всегда встречал тетю Оню на улице. Она делала вид, что прогуливается. Вопросов не задавала, не спрашивала, где был, а с укоризной поглядывала в мою сторону.
Над кроватью прямо на меня глядит с портрета мужчина — погибший при катастрофе муж Они, широкоскулый, лобастый, с тяжелым, сковывающим взглядом.
Вечером и утром тетя Оня заходит в мою комнату «немного прибрать» и останавливается перед портретом. «Тяжело ей одной, — невольно думаю я. — От Мишки какая помощь?»
— Чайку попьешь? — спрашивает через стенку тетя Оня. Голос звучит мягко, певуче. Больные из отделения всегда улыбаются, разговаривая с ней, добреют.
— Пока не хочу!
— Захочешь — скажи. Враз согрею.
— Спасибо.
С улицы позвонили. Я прикинул, стоит ли вставать, но по коридорчику уже пробежал Мишка.
— Нам «Советского спорта» нет?
— Завтра будет.
Было слышно, как он разворачивал газету.
— Можно, Георгий Семенович?
— Конечно.
Мишка вошел в комнату, хитро улыбаясь.
— Плясать будете?
— Давай письмо.
— Положено плясать!
Я сел на кровати и медленно потянулся. Мишка держал пухлый конверт, помахивая им около уха.
— Давай.
— Поймайте.
Я сделал страшную гримасу. Мишка отпрыгнул. У нас были добрые, можно сказать, дружеские отношения, и он этим явно гордился.
— Ты хоть скажи, от кого письмо? От мамы?
— От дамы, — сострил Мишка и бросил письмо на стол так, как бросают биту. — Два кило сочинений.
Обратного адреса не было, но я сразу узнал почерк Зойки. Двойные тетрадные листы были вырваны «с мясом».
— Потом сыграем в шахматы? — спросил Мишка.
— Думать не хочется.
— Тогда в поддавки.
— Хорошо, тащи доску. Прочитаю письмо, и сыграем.
Я подождал, когда стихнут Мишкины шаги, и принялся читать.
«Самому наиглавнейшему врачу Валунецкой клиники тов. Г. С. Дашкевичу-Пироговскому. От простого врача Зойки. Последнее предупреждение!»
Такого начала еще не было. А в том, что переписка затянулась, виноват, пожалуй, я.
«Гошка! Тоска в
