огромная труба химического комбината.
На мне мохнатый свитер и шерстяная шапочка с легкомысленным помпоном на затылке. Я насвистываю песенку, киваю знакомым, и знакомые улыбаются мне.
Около спортклуба комбината группа ребят. Я останавливаюсь и здороваюсь.
— Как снежок, Георгий Семенович? — уважительно спрашивают они.
— Как сахар.
Ребята смеются. Я тоже смеюсь. Мне приятно поболтать с такими парнями. «Хорошие ребята!» — думаю я.
Через площадь наискосок шагает взвод солдат. Они взмахивают руками и стучат сапогами.
— Раз! Два! — считает командир.
Сбоку к взводу прилипают мальчишки. Они забегают вперед, завистливо заглядывают в солдатские лица.
— Раз! Два!
Мне нравится солдатская песня. Я подстраиваюсь к взводу, энергично ударяю ногой по снегу. Какая прелесть ходить в строю!
Около почты все же останавливаюсь. Нужно узнать: нет ли писем? Мама «принципиально» пишет до востребования: так вернее. В окошке Риточка. Носик вздернут, губы пухлые, детские.
— Салют работникам телеграфа! — приветствую ее.
Честно сказать, мы ни разу толком не говорили друг с другом, но сейчас достаточно Риточкиного взгляда, чтобы понять: я ей не безразличен.
Риточка неторопливо разбирает письма.
— Простите, вы военнообязанная?
— Нет, — удивляется Риточка.
— А какой у вас военно-учетный номер?
— Нет у меня никакого номера.
— Жаль. Я хотел бы встать за вами.
Риточка смеется. Отношения, кажется, становятся теплее.
— Вам письмо, наверное, от девушки.
На почте никого нет, и я не отхожу от окошка. Разрываю конверт. Мамин почерк. Письмо написано аккуратно. Буквы крупные: мама учительница начальных классов. Из конверта выпадает вырезка «НЕДЕЛИ»: «Как варить кофе по-восточному».
— Вот, — говорю я. — Мне рекомендуют пить кофе по-восточному. Хотите рецепт?
— Я умею варить кофе.
— Вы меня приглашаете?
Риточка краснеет.
— Я думала, вы лучше других, — неожиданно зло говорит она.
— Получил! — Я, пытаясь сохранить шутливый тон, что-то бормочу в свое оправдание и выбегаю на улицу.
На площади метет, извиваясь, поземка.
«Куда теперь? Домой?»
Мне становится скучно от этой мысли. Дом кажется камерой-одиночкой.
Я вижу, как напротив открываются и закрываются двери мебельного магазина. Рабочий тащит на спине пружинный матрац, а за ним идет бабка, поддерживая матрац одним пальцем.
В магазине стоят стандартные шкафы с ребристыми зеркалами. Из зеркала на меня хмуро взирает человек, сломанный на уровне поясницы, с кривым, страдальческим лицом и погнутыми лыжами.
— Посмотрите, какие преимущества перед старыми конструкциями, — объясняет продавец двум старушкам и несколько раз громко щелкает замками.
— Большие преимущества, — соглашаюсь в стороне я.
— Видите! — радуется продавец. — Мебель нравится всем.
— Еще бы! — я поддерживаю коммерцию. — Такой шкаф никогда не жалко сломать.
Продавец с укоризной смотрит на меня, а старушки исчезают. «Хорошие, доверчивые старушки, — думаю я. — Совсем как дети».
Около кинотеатра очередь за билетами. Идет фильм со странным названием «Подделка». Два близнеца-детектива в черных шляпах с пистолетами, прищурив левый глаз, нацеливаются в прохожих. Ниже лицо героини, чем-то уже знакомое. Где она играла раньше? Иду медленно. И вдруг мне начинает казаться, что актриса удивительно похожа на Милу, особенно губы и глаза — серые, не очень большие, с зеленоватыми точками по краю зрачка.
«Псих! — ругаю себя я. — Ведь ничего не было утром?»
«Было. Было. Было».
Я иду быстрее. Спешу. Но сомнение не исчезает.
«А если ничего не было утром, почему ты так радуешься?»
…Уже несколько раз я встречаю ее в лесу. Я знаю, куда Мила приходит со своими «шестиклашками». При каждой встрече я разыгрываю удивление. Останавливаюсь как вкопанный и широко развожу руками.
— Не ожидал! Ну и дела!
Мила молчит, неуверенно улыбается, будто сама подстроила это свидание.
— Здравствуйте, ребята! — кричу я школьникам и больше на учительницу стараюсь не смотреть. — Хотите со мной покататься?
— Хотим! — кричат мальчишки.
— Только я вас прошу, Георгий Семенович, осторожнее.
Я подмигиваю ребятам. Они хохочут.
— Будьте уверены. Я человек строгий.
И мы исчезаем.
Сегодня мы обогнали девочек на полкилометра и устроили засаду. В лесу была удивительная тишина. Я стоял за деревом и ждал, когда приблизится Мила. Она шла впереди, шла прямо на меня, улыбаясь своим мыслям, и в этот момент казалась счастливой и беззаботной.
Мы договорились подпустить девчонок поближе, но кто-то не утерпел, не выдержал боевого азарта и раньше времени заорал: «Ура-а!»
Ребята понеслись вперед, бросая снежки, стараясь не попасть в учительницу.
Мила засмеялась, схватила пригоршню снега и по-женски, из-за головы бросила снежок.
— Учитесь! — крикнул я и несколько раз взмахнул рукой со снежком.
Мила отворачивалась, приседала, пока не догадалась, что ее обманывают.
— Бах-та-ра-бах! — закричал я, радуясь тому, что снежок раскололся на вязаной шапочке моего «противника». — Ура-а! Мы ломим! Гнутся шведы!
Я вновь схватил пригоршню снега и тут заметил, что Мила стоит, закрыв лицо ладонями.
Я бросился к ней, отнял от лица руки и увидел алую струйку над бровью.
— Санитары есть?
— Есть, — сказала рыжая девочка. — Только я крови боюсь.
Я нервничал. Бинтовал. Но бинт ложился неровно, сползал, и я перебинтовывал заново. Я злился на себя и вдруг встретился с ней взглядом. Это длилось мгновение. Глаза были большие, испуганные, и мне показалось… Нет, такое могло лишь показаться, потому что я давно хотел увидеть ЭТО.
…А потом мы шли к дому и говорили о каких-то пустяках. Около калитки остановились, и я первый протянул ей руку.
— Не пойму, — сказал я после короткого молчания. — Зачем стал хирургом, а не детским врачом. И всем по порядку давал бы шоколадку, и ставил, и ставил бы градусники.
— Я с завистью смотрю, как ребята к вам липнут, — сказала Мила.
— Они во мне человека чувствуют. Знаете, как Толстой про Чехова сказал: к нему, говорит, женщины тянутся, значит, он человек хороший. А дети и женщины — это близко.
— Значит, вы человек хороший?
— Конечно. Я человек замечательный.
Она рассмеялась.
— А я понимаю, почему ребята так с вами, — сказала Мила. — Вы их ровесник.
— Впадаю в детство?
— Нет. Вы не думаете, как я, о солидности.
— А вы тоже не думайте.
— Анатолий говорит, я недостаточно строга с ними.
— Глупости. Вы хороший педагог. Я же видел… Зуб даю. Только не рассуждайте, как Анатолий. Это же скучно.
Она вновь испуганно посмотрела на меня.
— До свидания.
— А когда… свидание?
Она не ответила.
— У вас маленькая рука, но крепкая, — сказал я и с ужасом подумал: «Господи, какая пошлость!»
Мила шевельнула рукой, стараясь освободить пальцы. Но я не отпускал. Она наклонила голову и отдернула руку.
— Не знаю, — сказала Мила. — Зачем?
В комнате был беспорядок: кровать не застлана, у зеркала — гантели. Я разделся и лег. Читать не мог. Строчки прыгали перед глазами. Я отложил книгу. Встал. В тумбочке лежали
