и быстро зашагала по дороге.
На улице опять шел снег. Свет от фонаря полосой проникал в комнату, вырывая из темноты прямоугольные силуэты. Я думал о Зойке. Ее письмо ужо много дней лежало на окне. Я взял листки, но в темноте разобрал лишь отдельные фразы. Нужно что-то написать, сослаться на занятость, на длительную командировку в район. Еще не поздно. Можно без труда восстановить прежние отношения.
Значит, врать? Нет, этого я не хотел. Но и писать правду, объяснять, что все кончилось, тоже не хотелось.
По дороге прошла женщина, чем-то похожая на Милу. Я себя все время ловлю на том, что чаще и чаще узнаю Милу в чужих людях. Женщина остановилась, поправила платок и пошла дальше.
— Знаешь мама, — послышался из коридора голос Мишки. — Мы все-таки на сборе из Глебова сделали котлету. Похуже «темной» вышло.
Я улыбнулся. В этой «общественной работе» была, пожалуй, и моя заслуга.
Мишка постучал в дверь, но я не ответил.
— Ты чего, бездельник, будишь человека?
Света зажигать не хотелось. Я поглядел на часы. Кажется, четверть девятого. Спать вроде бы рано. Может, сходить в кино? Поглядеть эту «Подделку»?
Я пожал плечами и, тихо ступая по полу, перешел на кровать.
«С Зойкой все кончено, — думал я. — Это должно было кончиться рано или поздно».
Глава 6
После того случая с кровью я долго не мог смотреть на Сидорова. Он дважды делал мне какие-то замечания, но я ничего не отвечал, будто все это говорили по радио.
Сегодня в Валунец приехал главный хирург области Леонид Кириллович Лунин, и мне пришлось зайти в кабинет. Лунина я знал по институту. Он заканчивал аспирантуру, когда я был на третьем курсе, и недели две вел нашу группу. Впечатление, помню, осталось самое хорошее: веселый, молодой, как говорят, свой. Мне давно хотелось увидеть его. И, кроме того, земляк всегда земляк, и если даже в отпуске случайно встретишь ленинградца, чем-то связанного с твоим делом, то испытываешь волнение.
В кабинете был заведующий нашим отделением Борисов, главный врач и Лунин. Леонид Кириллович сидел за письменным столом, а Сидоров и Борисов на стульях справа. Он сразу же вспомнил меня и улыбнулся.
— Не знал, что вы здесь.
Лунин вышел из-за стола и протянул руку.
— Да, ни разу не довелось увидеться.
— Георгий Семенович — очень активный хирург, — вставил Сидоров.
Я сел против них, чтобы не мешать разговору. Борисов сидел злой, нахохлившийся. Еще раньше по отдельным репликам я догадывался, что Борисов терпеть не может Лунина. Но он так часто бывая беспощаден в своих суждениях о людях, что я, честно сказать, уже не придавал этому значения. Я хорошо помнил, что совсем недавно он так же плохо относился и ко мне.
— Какой ваш план работы, если не секрет? — осторожно спросил Сидоров.
— Дел будет много.
— Тогда что же мы сидим здесь? — проворчал Борисов. — У нас плановая операция.
Он поднялся и пошел к выходу, даже не взглянув на меня.
— Подождите! — испуганно крикнул Сидоров. — Нужно решить, куда устроить Леонида Кирилловича. Не в Дом же колхозника?
Борисов тяжело вздохнул: мол, он тут при чем? — и сел у дверей.
— Может быть, вы поживете у кого-нибудь из нас?
— Пожалуйста. Только у меня есть принцип. Я не останавливаюсь у главных врачей. Это всегда плохо истолковывается.
— Все забываю, — сказал Борисов, — пора бы нам заменить кровати в пятой палате. Это же гамаки.
Всем своим видом он говорил, что ему плевать, где будет ночевать Лунин. Меня передернуло.
— Живите у меня. Подушка и одеяло найдутся, — сказал я.
— Прекрасно, — обрадовался Сидоров. — У Георгия Семеновича вам будет хорошо. Не заскучаете…
— Можно и ко мне, — неожиданно буркнул Борисов.
Я даже вздрогнул. Человек — это вечная загадка. Наверно, мне никогда не понять, почему Борисов вдруг пригласил Лунина. Выгнать — это бы я понял.
— Вот видите, — сказал Сидоров, — прямо нет отбоя от квартир. В следующий раз приезжайте с супругой.
— Я все-таки переночую у доктора Дашкевича.
— Ну, хватит торговаться, — оборвал разговор Борисов, — пора работать.
Он стукнул обеими руками по коленям и выпрямился. Я пошел за ним. В коридоре Борисов остановился и посмотрел на меня.
— Вам нравится Лунин?
— Очень. Я его по институту помню. Ребята говорили: «свой в доску».
— Ну-ну, «в доску…» — передразнил Борисов и что-то забормотал под пос, что означало: «Много вы понимаете в людях…»
— Хороший товарищ, говорили, — назло сказал я, хотя совершенно не знал, какой Лунин товарищ.
— К сожалению, очень легкомысленный для своей должности. Мне с ним приходилось сталкиваться.
— Не думаю, — сказал я. — Хотя легкомысленные люди мне нравятся. Как правило, они лучше глубокомысленных и реже делают подлости. Я тоже легкомысленный.
— Конечно, — согласился Борисов и обнял меня за плечи. — Но, сказать по правде, я думаю, что ты просто зеленый. — Он часто переходил на «ты». — Зеленый — это совсем не плохо. Это этап. Стадия роста.
— А Лунин?
— Он коричневатый…
Я пожал плечами. Дед всегда поражал меня своими догадками. Он никогда не объяснял своих слов, и мне казалось, что даже не любил договаривать фразы. Он ставил точку с запятой и замолкал. Когда я приехал в Валунец, то год или полтора не мог понять, ненавидит меня Дед или изучает. Мне казалось, что изучать так долго нечего. Человек я несложный. Ненавидеть тоже вроде бы не за что. Я разговаривал с ним и постоянно думал: что́ сказать, как ответить. Я чувствовал себя в роли человека, который попал в гости и не может решить, правильно или нет сидит за столом. Наконец мне это надоело, и я стал делать, что хочу и как хочу. «В конце концов, — думал я, — не на Валунце свет клином сошелся. Есть еще и Ленинград. И я не огорчусь, если придется уехать».
Вот тогда Деда как подменили. Он сам стал лезть ко мне с вопросами и предложениями. Иногда мне казалось, что ему хотелось подружиться, и я бы поверил в это, если бы не знал Деда раньше. По крайней мере он заговорил. И не только о работе, а так, вообще, о том, что его беспокоило. И всегда ему нужно было знать мое мнение. Иногда я выскажу что-нибудь, а он замолчит, сощурится и думает о чем-то.
Мы прошли в предоперационную, и тетя Оня сменила нам халаты. Он надел маску, спрятал усы, и теперь мы стояли почти одинаковые — высокие и белые, перед умывальником и терли щетками руки. Нас, пожалуй, можно было бы перепутать, если бы не
